Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

Но после этого она не ушла, а тихо села рядом со мной на скамью.

– Сеньор, – сказала она, – если вы намереваетесь завтра продолжить свой путь, позвольте дать вам совет не делать этого. Вы можете, ничего не опасаясь, остаться здесь на несколько дней – в этом печальном доме не бывает посетителей.

Я рассказал ей, что, следуя совету Санта-Коломы, данному мне перед боем, собирался в Ломас-де-Рочу, чтобы найти там человека по имени Флорентино Бланко, который, может быть, достанет мне в Монтевидео паспорт.

– Какое счастье, что вы мне об этом рассказали! – отвечала она. – Ведь теперь каждый путник, въезжая в Ломас, подвергается строжайшему допросу, и вас наверняка арестуют, если вы туда поедете. Останьтесь с нами, сеньор; дом наш беден, но тут к вам хорошо относятся. Завтра Сантос поедет с письмом от вас к дону Флорентино, который всегда рад сослужить нам службу и сделает все, что вам нужно, и не встречаясь с вами лично.

Я тепло ее поблагодарил и принял предложение укрыться у них в доме. К некоторому моему удивлению, она по-прежнему оставалась сидеть на скамье. Чуть погодя она сказала:

– Естественно, сеньор, мало вам радости оставаться в доме, столь горестном. Но все, что вам пришлось перенести, когда вы впервые в него вошли, больше не повторится. Каждый раз, как мой отец увидит молодого человека, ему до того неизвестного, он встречает его так, как встретил нынче вас, ошибочно принимая за своего сына. Однако на другой день он теряет всякий интерес к новому лицу, им овладевает безразличье, и он забывает все, что говорил и что ему вообразилось.

Услышав это, я почувствовал облегченье и заметил, что, полагаю, именно утрата сына была причиной его недуга.

– Вы правы, и я расскажу вам, как это случилось, – ответила она. – Ибо я понимаю, что эстансия эта должна казаться вам местом, единственным в своем роде, и это только естественно, что человеку постороннему желательно узнать причину печальных здешних обстоятельств. Я знаю, что одному из друзей Санта-Коломы могу рассказать об этих вещах без боязни.

– И надеюсь, также и вашему другу, сеньорита, – сказал я.

– Спасибо, сеньор. Вся моя жизнь прошла здесь. Когда я была ребенком, брат мой вступил в армию, потом умерла моя мать, и я осталась тут одна, потому что началась осада Монтевидео, и мне нельзя было туда поехать. Наконец, отец мой получил в бою ужасное ранение и был привезен сюда – умирать, как мы тогда думали. Несколько месяцев он был прикован к постели, и его жизнь висела на волоске. Враги наши могли торжествовать победу; осада кончилась, вожди белых – мертвы или в изгнании. Мой отец был одним из храбрейших офицеров в войсках белых и не мог надеяться, что избежит преследований, которым подверглась вся партия Бланко. Враги только и ждали, когда он поправится, чтобы арестовать его и переправить в столицу, где он, без сомнения, был бы расстрелян. Пока он лежал в состоянии между жизнью и смертью, всяческое зло, всяческие унижения сыпались на нас. Лошади наши были реквизированы департаментским военачальником, скот наш был порезан либо угнан и продан, дом наш весь перепотрошили в поисках оружия, и каждую неделю к нам являлся офицер, который должен был затем представлять доклад о состоянии здоровья моего отца. Одной из причин этой нескончаемой враждебности было то, что Калисто, моему брату, удалось ускользнуть от них, и он вел партизанскую войну против правительства у бразильской границы. Наконец отец мой настолько оправился от своих ранений, что мог ковылять, опершись на кого-нибудь, и проводить по часу в день вне дома; тогда двух вооруженных людей отрядили к нам – сторожить, как бы он не сбежал. Так мы и жили, постоянно трепеща от страха, пока однажды не приехал офицер и не предъявил письменный приказ местного гарнизонного начальника, Commandante. Он не стал зачитывать его мне, лишь сказал, что этим приказом всякому лицу в департаменте Роча вменяется в обязанность поднять над своим домом красный флаг в знак ликованья по поводу победы, одержанной правительственными войсками. Я сказала ему, что мы не хотим ослушаться приказа Commandante, но в доме у нас нет красного флага, нам нечего повесить. Он ответил, что для такого случая захватил один с собой. Он развернул его и прицепил к шесту, затем влез на крышу, поднял и закрепил его там. Не удовлетворившись этим оскорбленьем, он приказал мне разбудить моего отца, который в это время спал, чтобы он тоже вышел полюбоваться на флаг, развевающийся над его домом. Отец вышел, опираясь на мое плечо; глянув на крышу и увидав там красный флаг, он обернулся к офицеру и набросился на него с бранью: «Убирайся прочь, – кричал он, – назад к своему псу-хозяину да скажи ему, что полковник Перальта как был белый, так белый и остался, сколько бы ты здесь своих подлых флагов ни вывешивал. Скажи этому наглому бразильскому холую, что, пока я был болен, меч свой я отдал своему сыну, Калисто, а уж он знает, как с ним управиться, и будет драться за независимость своей родины». Офицер, который к тому времени сел на лошадь, засмеялся, швырнул приказ начальства нам под ноги, издевательски раскланялся и ускакал. Мой отец подобрал бумагу и прочел следующие слова: «Пусть над каждым домом в департаменте развевается красный флаг в знак общей радости по поводу счастливого известия об одержанной войсками законного правительства победе, при одержании каковой победы предатель дела Республики, гнусный убийца и изменник Калисто Перальта был уничтожен!» Увы, сеньор, мой бедный отец, любивший своего сына больше всего на свете, возлагавший на него все свои надежды и к тому же ослабленный длительными страданьями, не мог выстоять под этим последним ударом. С той страшной минуты он лишился разума, и этому несчастью мы обязаны тем, что он не был предан смерти и враги наши отстали и прекратили нас преследовать.

Деметрия несколько раз принималась плакать, рассказывая мне эту трагическую повесть. Бедняжка, она ничего или почти ничего не сказала о себе самой, тем более о том, как велика была скорбь, неустанно ее точившая. Я был глубоко взволнован и, взяв ее за руку, сказал, как сильно ее печальная история ранила мою душу. Затем она встала и пожелала мне спокойной ночи с грустной улыбкой – грустной, но все же первой улыбкой, показавшейся на ее затуманенном скорбью лице с тех пор, как я ее впервые встретил. Я хорошо понимал,