Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

Затем она выпрямилась, отступила за кресло и, прислонясь к нему, встала ко мне лицом.

– Доброго дня вам, сеньор, – сказал я и подошел, слегка смущенный.

Предо мною сидел высокий, согбенный старик, изможденный до того, что остались лишь кожа да кости, с серым безрадостным лицом, с длинными волосами и бородой серебряной белизны. Он был закутан в светлого цвета пончо, а на голове носил черную облегающую шапочку-ермолку. Когда я поздоровался, он откинулся в кресле и стал пристально вглядываться мне в лицо; он смотрел на меня с необычайным напряжением, со страстью, а длинные тонкие его пальцы без конца сплетались и расплетались в нервном возбуждении.

– Что, Калисто, – воскликнул он наконец, – так-то ты являешься пред мое лицо? Ха, ты думал, я тебя не признаю! На колени, мальчишка, на колени!

Я взглянул на его дочь, стоящую у него за спиной; она смотрела мне в лицо с тревогой и сделала мне знак, слегка кивнув головой.

Приняв этот жест за указание подчиниться повелению старика, я опустился на колени и прикоснулся губами к протянутой им руке.

– Господь да будет к тебе милостив, сын мой, – произнес он дрожащим голосом. Потом продолжал: – Что, разве ты ждал, что найдешь своего старого отца незрячим? Я узнаю тебя из тысячи, Калисто. Ах, сынок, сынок, где ты пропадал так долго? Встань, сын мой, и дай мне обнять тебя.

Трясясь, он поднялся с кресла и обнял меня одной рукою; несколько мгновений он пытался вглядеться в мое лицо, потом с чувством поцеловал меня в одну щеку и в другую.

– Ха, Калисто, – продолжал он, положив дрожащие руки мне на плечи и продолжая исступленно вглядываться мне в лицо своими запавшими глазами, – надо ли мне спрашивать тебя, где ты был? Где еще может быть Перальта, как не в дыму сраженья, в самом пылу кровавой битвы за родину, за Восточный Берег? Я не жаловался, что тебя не было тут, Калисто, – Деметрия расскажет тебе, каким терпеливым я был все эти годы, ведь я знал, что однажды ты вернешься – увенчанный лавровым венком победы. А я-то, Калисто, мне-то что пришлось носить, сидя тут? Корону из крапивы! Да, сто лет я ее носил – ты свидетельница, Деметрия, дочь моя, что я носил эту жгучую крапивную корону сто лет подряд.

Он упал назад, в кресло, очевидно совершенно обессиленный, и у меня вырвался вздох облегчения – я решил, что на этом разговор наш окончен. Но я ошибался. Его дочь поставила мне кресло сбоку от кресла отца.

– Присядьте здесь, сеньор, и поговорите с моим отцом. А я пока пойду позабочусь о вашей лошади, – прошептала она и тут же выскользнула из комнаты.

Я понял, что мне предстоит еще одно, может быть, даже более суровое испытание; но, шепча эти немногие слова, она тихонько коснулась моей руки и задумчивыми своими глазами с признательностью посмотрела на меня, и у меня стало хорошо на душе – ради нее, потому что я, кажется, пока не оплошал.

Чуть погодя старик снова собрался с силами и принялся с жаром говорить: он задал мне сотню безумных вопросов, на которые я принужден был давать ответы, по-прежнему всячески стараясь не выходить из образа давно утраченного и вот только что наконец победоносным вернувшегося с войны сына.

– Расскажи мне, где же ты сражался, где одержал победу над врагом, – восклицал он, возвышая голос и уже чуть ли не срываясь на визг. – Где они разлетались от тебя во все стороны, как мякина на ветру? Где ты топтал их копытами твоего коня? Назови мне те места, те сражения, Калисто!

Мне нестерпимо хотелось вскочить и выбежать вон из комнаты, так мучительны были эти безумные расспросы, так били по нервам, но стоило мне вспомнить о бледном, печальном лице его дочери Деметрии, и я сдерживал этот порыв. Потом, уже придя в совершенное отчаянье, я принялся нести такую же околесицу, как и он. Я подумал, может быть, он в конце концов пресытится этими воинственными разговорами. Повсюду, кричал я, мы их одолели, мы посекли их, порезали, как скот, мы рассеяли их и пылью пустили по ветру на все четыре стороны света, вот что мы сотворили с этими мерзкими Колорадо. От моря до бразильской границы – везде мы вышли победителями. Саблей, пикой, штыком мы проложили себе дорогу, мы штурмовали и взяли приступом все города от Такуарембо до Монтевидео. Воды всех рек в стране от Ягуарона до Уругвая покраснели от крови Колорадо. Мы травили, мы гнали их в лесах и на горах, и они разбегались от нас, как дикое зверье; мы ловили их тысячами для того лишь, чтобы резать им глотки, чтобы распинать их, чтобы расстреливать их из пушек, чтобы, привязав их за руки, за ноги к диким лошадям, рвать их на куски.

Но я лишь подливал масла в адское пламя его безумия.

– Ага! – кричал он, и глаза его горели, а костистые пальцы, как когти, с дикой силой впивались мне в руку. – Ведь я знал – ведь я говорил! Разве не сражался я сто лет подряд, разве не шел каждый день вброд через реки крови, разве не послал я под конец тебя, чтобы ты завершил эту битву? И каждый день наши враги приходили и орали мне в уши про свою победу. Они говорили мне, что ты умер, Калисто, что клинки их пронзили твое тело, что они бросили твою плоть диким псам, чтобы те сожрали ее. А я только смеялся, громовым смехом смеялся я, слушая их. Я смеялся им в лицо, и хлопал в ладоши, и кричал им: «Готовьте свои глотки для тесака, вы, предатели, рабы, душегубы, ибо Перальта – тот самый Калисто, которого сожрали дикие псы, – грядет свершить возмездие! Что, разве Господь не сохранит хоть одну мощную руку, дабы поразить грудь тирана – одного-единственного Перальту на всю эту страну?! Сгиньте, мерзавцы! Умрите, негодяи! Он восстал из могилы, он вернулся из ада, и в руках у него огнь адский, им он сожжет города ваши дотла – дабы истребить вас под корень, чтоб и следа вашего не осталось на земле!»

Его тонкий, дрожащий голос поднимался все выше и выше и к концу этой безумной речи превратился в гнусавый пронзительный вопль, разносившийся в тишине погруженного во мрак дома, как разносится ночью над пустынными болотами долгий, резкий крик какой-нибудь