Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

Теофило, теперь беги, скажи Ансельмо, пусть словит пару кур-молодок, да смотри, чтоб пожирней. И чтоб сразу ощипал. И набери с полдюжины свежих яиц – мать, как будет мясо тушить, положит в рагу. А ты Фелипе, пойди найди Косме, скажи ему, пусть седлает чалого пони и немедля едет в лавку. Так, жена, что нам нужно – рис, сахар, уксус, масло, изюм, шафран, гвоздика, тминное семя, вино, бренди?..

– Одну минуту, – взмолился я. – Если вы считаете, что для того, чтобы угостить меня завтраком, необходима провизия в количестве, которого достанет на целую армию, то должен вам сказать, что хотя бы бренди не нужен категорически. Я его в рот не беру – по крайней мере, в этой стране.

Он снова потряс мне руку.

– Вы правы, – сказал он. – Куда бы вы ни попали, где бы ни были, всегда держитесь местных напитков, даже пусть это будет слабительное. В Шотландии – виски, на Восточном Берегу – ром: вот мое правило.

Вокруг теперь поднялась суматоха, дети седлали пони, с воплями гонялись за пытающимися спастись бегством цыплятами, а мой энергичный хлебосол осыпал жену указаниями и повелениями.

Когда один из мальчиков отправился наконец за покупками и лошадь моя была взята должным образом на попечение, мы с полчаса посидели на кухне, потягивая мате и ведя приятную беседу. Затем мой хозяин вывел меня наружу – показывать свой находившийся за домом сад, а главным образом, чтобы мы не путались под ногами у его жены, пока она занимается стряпней. В саду он заговорил по-английски.

– Уже двадцать пять лет, как я на этом континенте, – сказал он, рассказывая свою историю. – Из них восемнадцать на Восточном Берегу.

– И вы не забыли родной язык, – сказал я. – Полагаю, вы читаете?

– Читаю?! Что?! Я уж скорее подумал бы о том, не начать ли мне опять носить брюки. Нет-нет, мой друг, какое там чтение, к чему это? Политика, политичность – все это долой. Если люди вам надоедают, стреляйте по ним, и вся недолга – вот мое правило. Я родом из Эдинбурга. С детства чтеньем сыт по горло; и пенья псалмов наслушался вдосталь; и навидался, как чистят, скоблят, отдраивают – по гроб жизни мне хватит. Мой отец был книгопродавец на Хай-стрит, у Коугейта – да вы, должно быть, знаете! А мать была до того благочестивая – да там все были такие, благочестивые. Дядька, священник, жил с нами. Мне там приходилось хуже, чем в чистилище. Я учился в Хай-скул – само собой, меня тоже в священники прочили, ха-ха! Одна у меня была радость – взять книжку про путешествия в какие-нибудь дикие страны, спрятаться у себя в комнатушке, скинуть башмаки, раскурить трубку, улечься на полу и читать, запершись ото всех. И по воскресеньям все то же самое. Они меня звали нечестивцем, говорили, не миновать мне преисподней. Натура у меня была такая. А они этого не понимали – все долдонили свое, аж в ушах звенело. И все чистили, все драили, все скоблили – с пола есть можно было. И все распевали псалмы, все молились, все брюзжали. Не мог я этого сносить – в пятнадцать лет сбежал из дома и с тех пор оттуда ни слова не слыхал. Что со мной было? Приехал сюда, работал, выгадывал, на чем мог, купил землю, скот, женился, в общем жил, как мне нравилось, – и счастлив. Тут моя жена – вы ее сами видели – у нас с ней шестеро ребят, – это женщина, которой мужчина может гордиться. Никакого долдонства, никаких злобных взглядов, никакой скоблежки с понедельника по субботу – у меня в кухне с пола не пообедаешь. Тут ребята мои – шестеро, общим счетом, мальчишки и девчонки, все здоровые, все ходят, как им нравится, чумазые, веселые, довольные день-деньской; тут и сам я, Джон Каррикфергюс – дон Хуан меня в округе называют, фамилию мою никто из местных выговорить не может, – уважают меня, и боятся, и любят; я человек, про которого всякий сосед знает, что надо будет – я ему помогу; человек, который, не колеблясь, пустит пулю в стервятника, или в кошку дикую, или в убийцу – если такая тварь мне дорогу перейдет. Вот – теперь вы все обо мне знаете.

– Необыкновенная история, – сказал я, – но я полагаю, вы своих детей чему-то все-таки учите?

– Ничему я их не учу, – возразил он с чувством. – На нашей старой родине мы только и думаем, что о книгах, о чистоте, о том, как надо одеваться, и что полезно для души, и для разума, и для желудка, и все это – убожество, и все это делает людей несчастными. Свобода для каждого – вот мой принцип. Грязные дети – здоровые, счастливые дети. Если вас в Англии пчела ужалит, вы к тому месту, чтобы боль унялась, поскорей приложите свежей грязи. Здесь мы грязью любую боль лечим. Если у меня кто из ребят приболеет, я полную лопату свежего перегноя копну, обложу его как следует – и лучшего средства не сыскать. Я не религиозен, но рассказ про одно чудо мне запомнился. Спаситель взял с земли обыкновенной глины, грязи, смешал со слюной и намазал слепому глаза. И тот сразу прозрел. О чем это говорит? Конечно, о том, что это всем лекарствам лекарство. Пусть это не глина будет, пусть другая грязь, но такой обычай есть, и другие были чудеса вроде этого. В Шотландии считается, что грязь – это грех, нечестие, и как же это согласуется с Писанием? Заметьте, я не говорю – с Природой, я говорю – с Писанием, потому что Библия – это книга, которая у них с языка не сходит, хоть не ими она писана.

– Надо мне обдумать как следует то, что вы мне рассказали о детях и о наилучшем методе их воспитания, – отвечал я. – Торопиться мне с принятием решения нечего – у меня детей пока еще нет.

Он издал свой короткий лающий смешок и повел меня назад в дом, где приготовленья к завтраку были уже завершены. Дети принимали пищу в кухне, мы – в примыкающей к ней большой прохладной комнате. Там стоял маленький столик, накрытый белой, без единого пятнышка, скатертью, а на нем – настоящие фаянсовые тарелки и настоящие ножи и вилки. Там были также настоящие стеклянные бокалы, бутылки с испанским вином и белоснежный хлеб, pan creollo. Хозяйка, судя по всему, времени даром не теряла. Она вошла сразу, как только мы уселись, и я едва