Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

расположенными купами. Это был единственный дом поблизости, но, разглядев его как следует, я пришел к выводу, что он необитаем. Даже с такого расстояния мне было ясно видно, что вокруг дома нет никакого движения: незаметно было ни человеческих существ, ни лошадей, ни каких-то других домашних животных, а кроме того, я не увидел вокруг ничего похожего на ограждения – ни живых изгородей, ни любых других заборов.

Я не торопясь спустился с холма и подъехал к старику, сидевшему у речки. Как выяснилось, он был занят весьма непростой операцией по приведению в порядок буйной копны длиннейших своих волос, которые каким-то образом – вероятно, вследствие длительного небрежения – сильно спутались и свалялись. Он окунал голову в воду и затем с помощью старого гребня, который мог похвастаться лишь семью-восьмью сохранившимися зубцами, прилежно, с неистощимым терпеньем пытался расчесать длинные волосы, захватывая зараз всего по нескольку волосин. Поприветствовав его, я закурил сигарету и, привалившись к шее моей лошади, некоторое время с глубочайшим интересом наблюдал за его усилиями. Он молча трудился с неимоверным стараньем минут пять-шесть, потом снова погрузил голову в воду, а затем, тщательно отжимая волосы, заметил мне, что конь мой выглядит усталым.

– Да, верно, – отвечал я, – так же, как и его всадник. Не скажете ли, кто живет вон в той эстансии?

– Мой хозяин, – ответил он лаконично.

– Добросердечный ли он человек – даст ли он приют страннику? – спросил я.

Он очень долго не отвечал, потом сказал:

– Про эти дела он ничего не скажет.

– Болен, инвалид? – предположил я.

Еще одна долгая пауза; затем он покачал головой, значительно сморщил лоб и возобновил свое русалочье занятие.

– Не в себе? – сказал я.

Он поднял бровь и пожал плечами, но так ничего и не сказал.

Я надолго смолк, потому что побоялся раздражать его слишком настойчивыми вопросами, потом все же решился и сказал:

– По крайней мере, собак на меня не спустят?

На что он, осклабившись, отвечал, что в этой усадьбе собак нет.

За такую информацию я угостил его сигаретой; он взял ее охотно и с видимым удовольствием устроил перекур, чтобы отдохнуть после своих расчесывательно-распутывательных трудов.

– Эстансия без собак, и хозяин ничего сказать не может – странно все это звучит, – попытал я счастья еще раз, но он лишь пыхнул сигаретой и опять ничего не сказал.

– А как этот дом называется? – спросил я, снова сев на лошадь.

– Нет у него названия, – ответил он, и, покончив с этим довольно бестолковым интервью, я оставил его в покое и не спеша двинулся к эстансии.

Приблизившись к дому, я понял, что раньше за ним была большая плантация, от которой теперь осталось лишь несколько мертвых пней; канавы, когда-то окружавшие посадки, теперь уже почти сровнялись с землей. Все здесь было порушено, все заросло бурьяном. Спешившись, я взял лошадь под уздцы, и по узкой тропке, сквозь глухие заросли диких подсолнухов, собачьей мяты, мака-самосейки и дурмана мы подошли к нескольким тополям, близ которых когда-то стояли ворота, от которых сейчас сохранились только два-три побитых столба, торчавших из земли. От ворот тропа шла дальше, по-прежнему сквозь бурьян, ко входу в дом, который был выстроен частью из камня, частью из красного кирпича и крышу имел очень крутую, покатую, с черепичной кровлей. У разрушенных ворот, прислонясь к одному из столбов, стояла женщина в платье какого-то ржаво-черного цвета; горячее послеполуденное солнце заливало ее непокрытую голову. Ей было лет двадцать шесть или двадцать семь; какое-то непередаваемо усталое, подавленное выражение застыло на ее лице, бесцветном, будто мраморном; только под большими темными глазами горели багровые пятна. Она не двинулась при моем приближении, хотя взглянула мне в лицо своими скорбными очами; было очевидно, что мое появление не вызвало у нее большого интереса.

Я сдернул шляпу, приветствуя ее, и сказал:

– Сеньора, мой конь притомился, и я ищу места, где бы мог передохнуть, – могу ли я найти приют под вашей крышей?

– Конечно, кабальеро, почему же нет? – отвечала она голосом даже еще более скорбным, чем выражение ее лица.

Я поблагодарил ее и ждал, что она покажет мне путь, но она так и стояла предо мной, опустив глаза долу; на лице ее читались нерешительность и тревога.

– Сеньора, – начал я, – если присутствие чужого в доме почему-либо вам неудобно…

– Нет-нет, сеньор, что вы, – быстро прервала она меня. Потом, понизив голос едва не до шепота, она сказала: – Скажите, сеньор, вы прибыли из департамента Флорида? Вы были… вы были в Сан-Пауло?

Я слегка заколебался, потом ответил, что да, я там был.

– На чьей стороне? – спросила она быстро, и в голосе ее прозвучала неожиданная пылкость.

– Ах, сеньора, – возразил я, – зачем вы задаете мне, всего лишь путнику, попросившему убежища на ночь, такой вопрос?..

– Зачем? Может быть, для вашего же блага, сеньор. Помните – женщины не то что мужчины, они не так неумолимы. Вы получите приют, сеньор; но лучше бы мне это знать.

– Вы правы, – ответил я, – простите, что не сказал вам сразу. Я был с Санта-Коломой, я мятежник.

Она протянула мне руку, но, прежде чем я успел взять ее, отдернула, закрыла ею лицо и заплакала. Немного погодя она овладела собой, повернулась к дому и пригласила меня следовать за ней.

И жесты ее, и слезы достаточно красноречиво свидетельствовали, что она тоже принадлежала к злосчастной партии Бланко.

– Вы потеряли в том сражении кого-то из близких, сеньора? – спросил я.

– Нет, сеньор, – отвечала она, – но, если бы наша сторона одержала там победу, это было бы спасеньем для меня. Ах нет, я потеряла своих близких давным-давно – всех, кроме моего отца. Вы сейчас увидите его и поймете, почему наши безжалостные враги воздержались от того, чтобы пролить его кровь.

К тому времени мы достигли дома. Когда-то перед ним была выстроена веранда, но она давно развалилась, и теперь стены, двери и окна были подставлены солнцу и дождю. Камень стен был покрыт лишайником, а в трещинах и на черепичной крыше пышно разрослись бурьян и трава, но растительность эту губило палящее солнце, и сейчас она вся иссохла и пожелтела. Хозяйка ввела меня в просторную комнату, так слабо освещенную сквозь низкую дверь и единственное маленькое окошечко, что мне, вошедшему с яркого света, показалось, что в ней царит полный мрак. Я остановился на несколько мгновений, пока глаза мои привыкали к сумраку, а она прошла на середину помещения и, склонившись, сказала что-то пожилому человеку, сидевшему в обитом кожей большом, покойном кресле.

– Папа, – сказала она, – я