Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

упредить удар, схватился обеими руками за его руку, державшую оружие. Несколько мгновений он был недвижен, лишь буравил меня горящими, как угли, глазами, потом, обезумев от ярости, сбил меня с ног, и ну вертеть меня туда-сюда, как шарик на веревочке, а под конец отшвырнул меня от себя ярдов на сто, такова была его немереная мощь. Я был вброшен со страшной силой в самую гущу терновника, но, едва очухавшись от удара, я снова на него напал с яростным криком. Ибо, вы, господа, не поверите, но по какому-то небывалому везенью я вырвал у него его оружие и теперь крепко сжимал его клинок в своей руке. Это был тяжелый обоюдоострый кинжал, острый как игла, и, сжимая его рукоять, я ощущал в себе силу и злость тысячи бойцов. При моем приближении он отступил, но потом ухватился за верхние сучья огромного тернового куста и, раскачнувшись всем телом, вырвал его из земли вместе с корнями. С ураганной скоростью завертев кустом у себя над головой, он кинулся ко мне и нанес удар, который, попади он в цель, сокрушил бы меня, но вышло так, что удар пришелся чуть в сторону, я успел уклониться, подскочил к противнику и с такой силой вонзил кинжал ему в грудь, что длинное лезвие погрузилось в тело по рукоять. Он издал оглушительный вопль, и в тот же миг лицо мне, как кипятком, ошпарило бурно хлынувшим фонтаном его крови, и вся моя одежда пропиталась ею насквозь. На миг я ослеп, а когда я стер кровь с глаз и огляделся, он исчез – не было ни его самого, ни его коня, ничего.

Я сел в седло, поехал домой и всем рассказал об этом происшествии, показывая при этом нож, который все еще был у меня в руке. На другой день все соседи собрались у нас, и мы поехали на место схватки. Там валялся, вверх корнями, терновый куст, и вся земля, где мы сражались, была взрыта. Земля, кроме того, на несколько ярдов кругом была окрашена кровью, и там, где кровь попала на траву, трава пожухла до корней, будто опаленная огнем. Мы подобрали также клок волос, длинных, курчавых, жестких, как проволока, концы их кололись, как рыболовные крючки, а еще три или четыре чешуйки, наподобие рыбьей чешуи, только жестче, и крупные, размером с дублон. Место, где мы тогда дрались, с тех пор называется Чертов Лог, и не слыхать, чтобы после того раза дьявол в телесном обличье появлялся на Восточном Берегу, чтобы вступить в схватку с человеком.

Рассказ Лечусы был встречен всеми с глубоким удовлетворением. Я ничего не сказал и чувствовал себя довольно-таки по-дурацки, потому что, к моему изумлению, рассказчик явно сам был убежден в том, что все им рассказанное совершенная правда, а слушатели, со своей стороны, каждое его слово принимали на веру также без малейшего сомнения. Я чувствовал себя весьма неуютно, поскольку теперь все, очевидно, ожидали какой-то истории в этом роде от меня, а что мне им рассказать, я понятия не имел. Совесть не позволяла мне выступить в роли единственного лгуна в компании этих исключительно правдивых аборигенов, так что о том, чтобы схитрить и отделаться какой-то импровизацией, я не мог и подумать.

– Друзья мои, – собрался я наконец с духом, – я еще очень молод и к тому же уроженец страны, где вещи необычайные случаются нечасто, так что ничего настолько же интересного, как те истории, что я тут услышал, я вам рассказать не смогу. Я могу доложить вам всего лишь об одном незначительном происшествии, случившемся со мной у меня на родине, еще до того, как я ее покинул. Ничего особенного на самом деле, но это даст мне возможность рассказать вам кое-что о Лондоне – об этом великом городе вы все, конечно, слыхали.

– Слышали-слышали мы про Лондон, это, я полагаю, в Англии. Рассказывайте нам свою историю про Лондон, – поощрительно отозвался Блас.

– Я был тогда совсем молод – лет четырнадцати, не больше, – продолжал я, теша себя надеждой, что мое нарочито непритязательное вступление возымеет свое действие на публику, – и вот однажды вечером я прибыл в Лондон из моего родного дома. Стоял январь, середина зимы, и вся страна была белым-бела от снега.

– Прошу прощенья, капитан, – сказал Блас, – но вы, как говорится, взялись за огурец не с того конца. Январь-то – летом.

– Не в моей стране – там времена года все наоборот, – ответил я. – И вот встаю я на другое утро, а за окном темно, как ночью, потому что на город опустился черный туман.

– Черный туман! – воскликнул Лечуса.

– Да, черный туман, и он не расходился весь день, так что днем было темнее, чем ночью, и, хотя на улицах горели фонари, света они почти не давали.

– Черт побери! – воскликнул Риварола. – В бадье совсем нет воды. Схожу-ка я к колодцу, а то нам ночью нечего будет попить.

– Могли бы подождать, пока я закончу, – сказал я.

– Нет-нет, капитан, – возразил он. – Ничего, рассказывайте свою историю; не оставаться же нам без воды. – И, взяв бадейку, он не спеша отправился к колодцу.

– Вижу, наверное, весь день так и будет темно, – продолжал я, – и вот я решил прогуляться, но недалеко, не покидая пределов Лондона, понимаете ли, а отойти лиги этак на три от моей гостиницы, подняться на большой холм – я подумал, может быть, там туман не такой густой – а на холме стоял стеклянный дворец.

– Стеклянный дворец! – с выражением повторил Лечуса и сурово воззрился на меня своими огромными круглыми глазами.

– Да, дворец из стекла – что уж тут такого удивительного?

– Мариано, не поделишься ли табачком из твоего кисета? – сказал Блас. – Извиняюсь, капитан, за мои слова, но, чтобы слушать про такие вещи, как вы рассказываете, надо закурить, а у меня в кисете пусто.

– Ну хорошо, господа, надеюсь, теперь вы позволите мне продолжать, – сказал я, начиная ощущать некоторую досаду оттого, что меня без конца прерывают. – Да, стеклянный дворец, и достаточно большой, чтобы в нем поместились все обитатели вашей страны.

– Святые угодники! У тебя табак сухой, как зола, Мариано, – воскликнул Блас.

– Ничего удивительного, – ответил тот, – это потому, что он у меня три дня лежал в кармане. Продолжайте, капитан. Стеклянный дворец, достаточно большой, чтобы в нем поместились все люди всего мира. Так, что дальше?

– Не буду я продолжать, – отвечал я, выходя из себя. – Совершенно очевидно, что вы не хотите слушать мою историю. Но все-таки, господа, хотя бы из