Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов

Мы оборачиваемся – хотим понять, что происходит. Раньше всех догадывается священник – сглатывает и полушепотом произносит: «Братец…»

У входа в церковь стоит, пошатываясь, краснолицый типографщик с бакенами – черный балахон, баута в руках, засохшая кровь под носом. Это его я ударил сегодня! Это он тянул руки к моей Софи! Он, пьяный – видно по взгляду, по красноте лица, – смеется, полусогнувшись, а из-за его спины выглядывает бледный Мануцо, смотрящий куда угодно, но не на нас. Крестится. Неужто разболтал против воли, после криков и угроз пьяницы?

– Предатель! – кричу ему. Не в силах больше молчать. Не сейчас.

– Валентино. – Софи сильнее сжимает мою руку. Пытается успокоить.

– Не предатель! – кричит типографщик с бакенами. Как хорошо, что я так и не узнал его имени, – такая свинья его недостойна. – Нет, вовсе не предатель, а достойный венецианец, хороший приятель, но, как оказалось, плохой собутыльник!

Он делает несколько стремительных шагов в нашу сторону. Пошатывается. Отвешивает издевательский поклон Софи.

– Что, милая, не любите, когда вас трогают чужие? – заливается хохотом. – А тебе, – тычет он пальцем прямиком мне в грудь. Я тяжело дышу. Руки напряжены. Но молчу, ничего не делаю. – А тебе я говорил, что получишь у меня по заслугам! У нашего Мануцо язык-то без костей, он все-все выдал после пары бокалов вина и еще тройки моих метких слов! С братом у них друг от друга секретов нет! А ты, сучий сын, предатель, ты…

Не в силах найти больше слов, он плюет мне в ноги. Поднимает голову, смотрит в потолок. Кричит, словно обращаясь к небу:

– Святой отец! Святой отец, будьте хорошим братом моего приятеля Мануцо, кончайте это представление! А еще лучше – выпейте с нами и благословите меня этой ночью уединиться с молодой девицей… Хотелось бы, конечно, с этой милой пташкой, но…

– Я… – голос священника дрожит. Он только вытирает платком лоб. Руки трясутся. – Позвольте, но как так, синьоры, прямо в церкви…

Я собираюсь крикнуть непотребство типографщику с бакенами, толкнуть его, повалить – не должно составить труда – и выпроводить вон, но не успеваю. Слышу его голос – и инстинктивно, как мышь перед хищником, замираю. Должен был догадаться – разве могло все кончиться иначе?

– Как очаровательно, – смеется дель Иалд, входя в церковь. Пару раз хлопает в ладоши. – Какое представление! Какая смелость! Из всех вас вышли бы прекрасные актеры. Даже из вас, синьор Мануцо, да-да, не дрожите вы так. – Проходя мимо, он дружески хлопает его по плечу. Мануцо оседает на пол.

– А, синьор дель Иалд! – Типографщик с бакенами улыбается, разворачивается, отвешивает поклон ему. Чуть не падает. – А вот и вы…

– Просто молчите, свинья, – тон его не терпит возражений. И типографщик сглатывает. Неужели голос этот уже наполнился колдовством – что же будет, когда дель Иалд обратится к нам с Софи? – Спасибо за сведения. Я заплачу вам, как обещал. Но вы позволяете себе слишком много. Позорите честь – свою и моей дочери. Вы же не хотите, чтобы ваши руки или язык отсохли в мгновение ока? Или чтобы отсохло кое-что еще?

Он тыкает пальцем с перстнем ниже пояса.

– Но, синьор…

– Либо уберитесь вон, – обрывает дель Иалд, – либо просто молчите.

Он наконец замолкает. Обиженный, отходит в сторону, опирается об одну из скамей.

– Отец, я… – Софи делает шаг вперед, но останавливается, лишь завидев властный жест дель Иалда. Ох, как понимаю я ее! Обнимаю за плечи. Молчу.

– Вы так все прекрасно обыграли, – улыбается дель Иалд. Будто теперь не только особняк, но и вся Венеция, нет, весь мир в его власти: один жест, одно слово, и начнет меняться сама материя, церковные своды обратятся огнем, а мы с Софи затанцуем в нескончаемом греховном вихре, в назидание всем борющимся за чистую любовь, идущим против всех навстречу пусть даже мнимому свету свободы. – Я даже успел поразиться. Видимо, давно не ходил в театр. Впрочем, актерское лицедейство всегда казалось мне глупостью. Ваше же кажется… глупостью и безрассудством. Софи, с тобой мы поговорим потом. И с вами, Франсуаза, тоже. А вы, Валентино. – Он делает несколько шагов ко мне. Снимает зеленый перстень с ядом, крутит в руках. – Вы, похоже, ничему не учитесь. Не помогают ни слова, ни действия. Свадьба уже завтра, а почти ничего не готово, да к тому же ваш свадебный сюрприз, – он надевает перстень обратно, обводит руками церковь, – никуда не годится.

На миг дель Иалд замолкает. Наступает самая страшная тишина в моей жизни.

Наконец вздыхает:

– Вам есть что сказать в свое оправдание?

– А что, если… – Откуда во мне такая смелость?! Я стою на месте. Чеканю каждое слово. – А что, если все узнают, как вы обманываете бедных художников, убиваете их и копируете украденные полотна?! А всем остальным представляетесь художником уже… сколько лет?! Что, если об этом, синьор дель Иалд, узнает вся Венеция? Хотя теперь уже знают все, кто не должен.

Он смеется в ответ. И все! Вот что вызывают у него наши угрозы! Или это – его карнавальная маска.

– Валентино, вы смышленый юноша, но после такого пощады не ждите. – Дель Иалд надевает перстень обратно. – Вашу смерть выберем позже. Возможно, я даже дам вам шанс решить. Это было последнее ваше слово?

И у меня не остается выбора, кроме как выложить колдовской козырь. Все остальное оказалось тщетно. Вдруг повезет?

Я делаю шаг вперед. Софи хватает меня за руку, останавливает, шепчет «не надо». Целую ее в щеку. Делаю еще шаг, и еще, и еще. Оказавшись совсем рядом с дель Иалдом, запускаю руку под мантию – вижу, как он напрягается, – и извлекаю деревянную коробочку. Ловлю взгляд дель Иалда – он смотрит с непритворным интересом.

– Хотите удивить меня, Валентино? – усмехается. – У вас есть последний шанс сделать это – потом мне действительно придется поступить с вами как с бедными непонятливыми художниками, раз всего произошедшего было мало. Но попробуйте. Скажу откровенно – ценю вашу смелость. Ценю – и забавляюсь ею.

– Синьор дель Иалд, – стараюсь говорить как можно уважительней. Так, будто дрожу от страха и божественного трепета – хотя на деле дрожу только от нарастающего гнева. – Я должен был преподнести свадебный подарок и решил подготовить кое-что особенное. – Открываю коробочку, извлекаю мешочек. – Сейчас, кажется, лучшее время сделать это. Раз все так сошлось…

– Отличная попытка, Валентино. – Он смеется резко, громко. Почти наверняка знаю – священник вздрогнул