Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов

Валентин получит. Умрет своей смертью – не здесь и не сейчас. А пока…

Валентин крепко держит книгу. Подпевает колыбельной трещин – словами той, что пела в детстве мать. Теперь ему можно. Перед глазами проносится пожар, и ослепление мудрецов, и годы странствий, и все встреченные чудаки и гении, гении и чудаки; а холодная вода лагуны шипит все сильней и сильней. Быть может, правы любители волшебных историй, и там, в глубине, ждут сладкоголосые русалки, настоящие повелительницы этих мест, давно заполучившие власть что над дожами, что над купцами, что над художниками? Какая разница.

Он наконец доходит до открытых вод лагуны. Кладет книгу на доски причала – вслушивается сперва в собственное пение, потом в шум воды, а потом и в крики Валентино. Еще немного, и он настигнет его.

Валентин перестает петь. Кладет руку на книгу. Не сняв одежды, прыгает в холодную воду; плывет, сколько может, подальше от берега, чтобы все выглядело… правдоподобно. Тогда Валентин вспоминает слова, которым три мудреца учили его дольше прочих; слова, поднимающие в небо, дарующие силу джинна-путешественника, проходящего сквозь грани миров. И Валентин произносит их – громко, отчетливо.

Кажется – ничего не вышло. Но сомкнувшаяся над ним чернота подводного царства, этого первородного мира, вдруг сменяется ослепительным светом: сначала белоснежным солнечным, потом алым алхимическим, а после призрачно-голубым. И свет этот несется через звезды, небесные сферы, от эона к эону, до самого верха – или до самого низа? – и ищет все освободившиеся души и потерянную несчитаное время назад мудрость, все еще плачущую о помощи; свет все ярче, ярче, ярче, и вот через него проступает петушиный гребень, и вьются змеиные кольца, и тянутся незримые руки…

А потом звуки сменяются слишком человеческими: смех, ругань, лай собак, детский плач, скрежет телег. Холодно – должно быть, Валентин голый. Улыбается – значит, ему поверят, значит, подумают, что воды похоронили его. Он знает: может открыть глаза и увидеть Стамбул, или Кёльн, или Париж, или Рим, или Милан, или Вену, или любое другое место на земле, куда занесли его волшебные слова и жажда открывать правду о мире. Но просто улыбается и вслепую идет на звуки толпы, зная, что семена – его книги – еще только должны быть посеяны, рано им прорастать; зная, что в каждом городе найдется несчастный возлюбленный или алчный типографщик.

Зная – больше не будет один. И вскоре найдет сердца, бьющиеся в его ритме, а с ними – общий очаг.

Я сижу у воды с книгой Валентина в руках, смотрю на горизонт, не слышу отдаленного шума гуляк и думаю о русалках: к чему противиться тварям всех мастей, когда они стали частью твоей жизни, когда ты не победил колдовство наукой, а он, немой странник, победил простой хитростью, достойной золотоволосого авантюриста из очередного дешевого романа, а не стамбульского мудреца? Пугая меня, в детстве отец рассказывал семейную легенду о деде, художнике-любителе: как его на старости лет повлекло к воде, и каждую ночь он выходил из дома, не боясь ни пьяниц, ни воров, ни убийц, и садился у моря – может, там же, где сижу теперь я, – и часами рисовал. Возвращался наутро – довольный, с сонными глазами и незаконченным полотном. И день за днем картина становилась отчетливей – проглядывал силуэт девушки, вылезавшей прямо из воды, и дед твердил: эта молодая особа – его муза, она поет сладкие песни и объясняет, как запечатлеть мельчайшие колебания волн; она, русалка, так и утащила его на дно, заканчивал отец, соблазнила обещаниями вечной любви и сгубила вместе с картиной – не нашли ни холста, ни тела. Каждый раз, слыша эту историю в детстве, я старался обходить большую воду – вдруг утащат и меня, а я даже не смогу защититься? А теперь мне хочется верить, что странника Валентина тоже соблазнила одна из русалок, давно поющая ему. Как могу говорить такое! Но… это принять проще, чем доводы разума; чем неопровержимый факт – нет, нет, пусть лучше будет русалка! Ведь Валентин так ничего и не объяснил: ни об эликсире, оказавшемся то ли настоящим, то ли поддельным, то ли поддельно-настоящим, ни о своем опоздании, ни о книге, так им желаемой, а теперь оставленной здесь, на берегу.

Мантия его колышется на волнах. Он сам… хочу подумать, исчез, но хватит сказок – утонул. Как иначе? Я не услышу больше ни его голоса, ни звука его карандаша. Слушаю лишь море – оно, правда, тоже молчит. Молчат и русалки. Молчит мое внутреннее «я». И даже Венеция, кажется, смолкла. Как тогда узнать ответ на простой вопрос: что делать дальше?

Нет, я лукавлю перед собой! Ведь знаю все сам. Понял в миг, когда тело Валентина скрылось под водой. Раз все мы вечные странники, то нам с Софи пора в путь: отдаться воде, и пусть хоть с песнями русалок, хоть без них течения несут нас в неизведанные края – в порты богатых европейских городов или на песок дикарских земель. Туда, где наши сердца будут биться свободно, быстро-быстро – и никто не сможет держать их в руках.

Там светлые умы, не омраченные колдовством, помогут мне вернуться к науке и, быть может, обрести собственный кабинет, полный зеркальных лабиринтов и исписанных бумаг. Там ждут мои детские мечты о путешествиях – пусть даже я не открою страны острых специй и диких нелюдей.

Я встаю. Беру книгу. Медленно, чуть пошатываясь – опьянел то ли от колдовства, то ли от собственных мыслей, – шагаю домой. Застаю на пороге задремавшего Ачика, прислонившегося спиной к двери: он обхватил плечи руками, чтобы не замерзнуть. Сажусь на корточки рядом, расталкиваю. Он смотрит на меня сонно, непонимающе – и, тут же вскочив, отряхивается, пытается сделать вид, что ничего не было.

– Спокойно, – опережаю я его. – Все хорошо, ты устал и задремал. Что ты здесь делаешь?

– Бабушка отправила меня сказать, синьор Валентино, что к свадьбе все готово! – Ачик тараторит, я с трудом разбираю слова. Или я просто слишком устал?

– Ах, свадьба… да, свадьба – это прекрасно. Передай ей большее спасибо. – Я треплю его по волосам. – И поцелуй от меня в щеку. Скажи, что в вечном перед ней долгу. В долгу перед всеми вами.

– Разве так бывает? – вдруг спрашивает Ачик как-то неожиданно грустно.

Беру его за плечи. Смотрю в