Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов

– Вы наверняка знаете слухи: в нашем городе то ли нашли, то ли украли привезенный рецепт алхимического эликсира… – делаю паузу. Пора. Извлекаю сосуд из мешочка. Протягиваю дель Иалду, встав на одно колено. – Он ваш, синьор. Только из большой любви к вашей дочери.

Сначала дель Иалд молча смотрит на меня. Потом медленно берет флакон, крутит его, изучает и, кажется, шепчет что-то на незнакомом языке. Хочу привстать – вдруг понимаю, что не могу пошевелиться. Пьяный типографщик кричит из своего угла:

– Эй, что творится! Я и шагу сделать не могу! Мне очень надо…

Вижу ухмылку на лице дель Иалда – вот его настоящие чары, он не ограничится грозным голосом: быть может, заколдует всех нас, быть может, выберет более простой способ и воспользуется надежной сталью, а после скинет мое холодное тело в канал, где оно разбухнет, а наутро вокруг столпятся любопытные мальчишки. Одна надежда – что эликсир все исправит. Что…

Дель Иалд смеется – звучно, как никогда; завороженный этим смехом победившего бога, повелителя вод, властелина колдовства востока и запада, севера и юга, я не сразу замечаю, как он замахивается и разбивает флакон о пол; осколки летят прямо мне под ноги, жидкость растекается. Софи вскрикивает.

– Как очаровательно! – повторяет он, хлопает в ладоши. – Какое представление! Браво, Валентино, браво! Вам нужно было становиться не ученым, а артистом-дурачком: вам жилось бы спокойнее, а другим веселее. – Он наконец перестает смеяться. Утирает слезы. – Думаете, я поверил бы, что вы нашли эликсир? Вот так взяли и добыли? О нет, Валентино, вы полезли в материи, в которых не разбираетесь. И вот итог – жить вам осталось не так долго. Вы нарушили все обещания, так что пеняйте на себя. Но я не буду делать это сейчас, на глазах моей Софи. Просто будьте аккуратнее на улицах нашего милого города. Да, Валентино, от вас я ждал…

– От вас, синьор дель Иалд, я тоже ждал другого, – раздается незнакомый голос. В наступившей тишине слышны шаги. Я поднимаю глаза, вижу, как кто-то идет к нам, – и постепенно узнаю его. Странник Валентин! С драгоценной книгой в руках! Он выговаривает каждую букву, но голос звучит глубоко, гортанно – красивый, низкий и пугающий не меньше, чем голос дель Иалда. – Знаете, я думал, что вы – воплощение неумелого творца. Ошибался! Вы даже никакой не могучий колдун, да и для коллекционера, похоже, маловаты умом. Вы глупец, дель Иалд. Самый настоящий.

– Ах, а вот и стамбульский странник. – Дель Иалд улыбается. – Вас-то нам и не хватало. Смотрю, вы заговорили. Обет молчания быстро кончился, да?

– Вы прячетесь за словами, дель Иалд. – Странник Валентин спокойно встает подле дель Иалда, не чувствуя, видимо, никакой угрозы. – Но остаетесь глупцом.

– Почему же? Уж вас я готов выслушать по-настоящему. Ваше обещание, ваша записка, – дель Иалд глубоко вдыхает, предвкушая что-то, – греет мне душу.

– Потому что мое обещание разлито под вашими ногами. – Странник Валентин ухмыляется. – Вы разбили то, что я обещал вам в качестве платы за услугу. Которую, впрочем, вы и не оказали. Так что поделом. – Заметив, как дель Иалд меняется в лице, Валентин быстро добавляет: – Очаровательно, правда?

Не верю глазам: дель Иалд, этот колдун, могущественный властитель, как ему думается, чужих судеб, падает на четвереньки и кричит:

– Нет, нет, нет! – А потом начинает слизывать эликсир с пола: режет язык об осколки стекла, но не останавливается.

Странник Валентин молча улыбается, а мы наконец вновь обретаем возможность двигаться. Первое, что я делаю, – кидаюсь к Софи. Но останавливаюсь.

Уже знаю, как все закончится. Не здесь, не сейчас.

И не тайным венчанием.

Никогда не думала, что отец может выглядеть так жалко.

Он режет язык об осколки стекла, лакает, как заколдованный зверь из его же страшных сказок, расплескавшуюся вечность, силу, знание, талант – или что еще он видит в этой мутной жиже? – а я вспоминаю, как однажды застала его пьяным; может, то была единственная слабость за всю его жизнь. Тогда он так же ползал на четвереньках в обеденной зале, где любил проводить особенно темные и долгие вечера – почему-то не запирался ни в кабинете, ни в комнатах, где орудовал красками и ядом, – и просил прощения у Софии, у моей матери, как кошка ласкался к ее невидимым ногам, а потом кричал на нее, кидался колдовскими словами и снова о чем-то молил. Больше никого в зале не было. Слуги, как водится, молчали. А я стояла в дверях и, еще маленькая, верила, что сейчас появится призрак матушки – наконец впервые увижу ее! – и положит бледные, похожие на студень – так пугала меня Франсуаза – руки отцу на голову, и будет ласкать его, шептать нежности, пока он не успокоится, не уснет в ее объятиях.

Тогда это было проявление чувств – отец редко давал им волю, но в тот вечер весь состоял из них. Теперь же это простая слабость. Я вдруг вижу, как он постарел, хотя тщательно это скрывал – то ли колдовством, то ли косметикой, заказанной из Парижа, а может, всем вместе.

Я кидаюсь к Валентино, но не могу сделать шагу. Все еще черное колдовство? Нет, это крепко держит меня пьянчуга – хотя бы не трогает где не положено, – а Франсуазу, пытающуюся помочь мне, держит бледный священник. Он, кажется, вот-вот упадет в обморок.

Отец не замечает ничего. А Валентино будто не слышит моих криков – стамбульский странник Валентин подходит к нему, говорит что-то полушепотом и уходит, сжимая книгу. Мой Валентино миг стоит, точно каменная статуя, но вот статуя оживает – от любви, из долга, ради мести? – и кидается следом, позабыв обо всем. Другая на моем месте осудила бы. Отвергла. Но слишком долго я была заколдована. И пусть теперь полотно моей жизни – а кто есть Господь, как не величайший художник, мешающий все краски мира с сиянием звезд, изображающий то горы и равнины, то чуму и войны? – запачкала густая чернота, и небосвод потемнел от туч, и заиндевели все дивные розы, а вода в прудиках заледенела, и погибли, оплакивая друг друга, лебеди, я все же вижу еле различимый свет вдалеке. Такая любовь не кончается так просто. Ни в жизни, ни в сказке.

Потому, когда пьянчуга и его дружки, помогая шипящему от боли отцу, ведут меня и