Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов

глаза все, что думаю. Мой голос звучит грознее его, мой голос – буря, сметающая колдовские твердыни. – Прав был странник Валентин. Вы просто глупец, синьор дель Иалд, – так оставайтесь же наедине со своей глупостью, алчностью, самолюбием…

Не выдерживаю. Сжимаю кулак и со всей силы бью его в лицо. Он падает на пол, скулит, не встает. Из носа течет – не кажется ли? – черная кровь. Тогда я шарю по карманам дель Иалда – он не сопротивляется, только громче скулит, кричит: «Как же жжется!» – достаю все ключи, какие могу найти, и бегу наверх. Нахожу комнату Софи, стучу в дверь что есть мочи, пробую один ключ, второй, третий, наконец отпираю ее темницу – она уже у порога, одетая во вчерашнее; легла спать, не снимая одежды, словно знала: милая моя Софи, ни разу в ней не сомневался!

Ничего не говорим, просто киваем друг другу и бежим прочь из холодных вод особняка, пока вслед нам – почему я слышу это? – молится Франсуаза и кидается колдовскими словами, потерявшими всякую силу, дель Иалд; мы бежим к пристани, минуя мавров и шутов, чертей и сапожников, королей и астрологов, проснувшихся к новому дню бесконечного веселья, вручаем увесистый мешочек первому приличного вида купцу с корабля – в Венеции все можно объяснить звоном монет, слова излишни, – с его молчаливого одобрения восходим на борт и только тогда останавливаемся, целуемся, но вскоре продолжаем движение, только теперь движется вода под нами, и русалки поют нам вслед, и плачут по нам трещины Венеции, и радостно звенят колокола, и отмеряют время новой жизни солнечные часы, пока мы плывем дальше и дальше, туда, где любовь возможна даже во время зимы, туда, где никто не в силах держать в руках, контролируя биение, ни ртутные, ни свинцовые, ни кровяные, ни огненные сердца; туда, где начинается наше величайшее странствие и наша величайшая любовь – свободная от оков, пусть трудная, порой сладкая, порой горькая, порой обжигающая, порой холодная, но настоящая, подобная, как сказали бы волшебники, подлинному алхимическому эликсиру.

Туда, где мерцает свет подлинной жизни, – это ли не истинное знание?

А может, просто солнце садится за горизонт.

Эпилог

Игнацио дель Иалд

Всю жизнь я жаждал творить с нуля, создавать совершенные миры картин: портреты, где свет сражается с тенью так самоотверженно, что чем дольше смотришь, тем больше открываешь деталей и убеждаешься – глаза следят за тобой; колдовские сады, где черно-алые розы хочется сорвать и, только протянув руку, вспоминаешь, что это лишь картина; дворцы морских царей, полные золота, изумрудов и жемчужин, – подойди слишком близко, и захлебнешься в бесконечном океане. Но всякий раз, стоило мне взять в руки краски и кисти, получалось только повторять – те же мазки, те же цвета, те же сюжеты, те же линии. Чем больше яда я подмешивал в свои краски – с юности понял, что это делает мои копии прекрасней, – тем лучше у меня выходило подражать даже признанным мастерам, что уж говорить о юных художниках, уже мечтающих запомниться всему миру – для этого просто надо умереть молодыми, на пике славы; прослыть непризнанными гениями.

Умирать я не планировал, но… я завидовал им. Всем, от мала до велика, страшной черной завистью, от которой, говорила матушка, почернели мои волосы и поблекли глаза, скулы сделались хищными, а ногти на ногах – почти звериными; другие же твердили, что я расту, мужаю, и с каждым новым годом прожитой, казалось тогда, тщетно жизни, я убеждался: выход есть. Могут же жалкие сифилитики получать удовольствие в постели. Так почему я должен страдать? Почему должен терпеть свору юных заносчивых художников, понимать, что я в сто крат лучше их, и все равно завидовать, завидовать, завидовать до чернеющих пальцев, до слюны на губах!

Но скоро вся эта свора, как мухи над гниющим трупом – где же они сейчас когда я гнию больше всего почему не слетаются ко мне и не одаривают своими талантами скорее скорее я жажду высосать из вас все до последней капли, – стала кружиться подле меня: коллекционер, верещали они, у вас чудесный вкус, купите мою картину, это будет большой честью! А имели в виду – мне не на что жить, слишком долго я грезил о кормящих рот и набивающих кошелек мечтах, помогите, я нарисую для вас что угодно! И я милостиво покупал – за хорошую цену, а потом запирался в комнате с большими окнами – матушка давно умерла, особняк был только моим и Софи, моей дорогой предательницы предательницы предательницы жены, и копировал, повторял мазок за мазком, пробуя все новые яды. Вывешивал готовые полотна на стенах особняка, выдавая за оригиналы, и гости твердили: «Ах, как прелестно!» – да только все отмечали тусклый взгляд портретов и гибельную зелень пейзажей, каждому второму казалось, что картины высасывают из них силы. Тогда гости спешили удалиться. Иные художники узнавали о моем маленьком увлечении, просили разговора один на один, скандалили, требовали компенсаций и кончали плохо, с бледными лицами и раздутыми животами: от яда или бледного металла – к чему миру носить красных от гордыни индюков? Софи, моя милая Софи, которую я полюбил не за деньги и не за милое личико, а за ее умение творить прекрасное, полушепотом возражала: в чем-то они правы. Как я мог не начать завидовать ей? Думал, она излечит меня; думал, ее умение общаться с самим искусством – целебная мазь для моей покрытой язвами неудач души. Думал – я смогу питаться ее талантом, как паразит: он был столь велик, что, целуя Софи, я чувствовал сладость на губах. Но…

Не помню, где я впервые услышал о колдовстве: был ли то разговор двух пьянчуг, или это спорили философы, а может, ниспосланные мне темные духи? Помню только: в тот день обошел все книжные лавки Венеции – был даже у старого Исфахняна предателя предателя предателя еще одного предателя моей абсолютной власти морской – и купил все, что сумел найти; еще больше заказал и получил в ближайшие недели. Ночами вместо того, чтобы греть нежное тело Софи – почему оно не гнило как теперь гниет мое ведь она это заслужила предательница предательница предательница – читал, пока не засыпал прямо над книгами, а на следующий день продолжал, и так от рассвета до заката; закутавшись в бесформенный балахон, я ходил по самым темным местам и выведывал, вынюхивал все о колдовстве и творцах заклинаний. Тогда-то и узнал о татуировке – змея с головой льва.