Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов

– Ты о чем это?

– Ну, о том… чтобы свадьба – и без любви.

– А! – Я нервно смеюсь. Ачик удивленно смотрит на меня. – Увы, так только и бывает. Наши сердца всегда в чужих руках.

– В руках алхимиков? – Глаза его вновь загораются: ожидает услышать интересную историю, чтобы после рассказать мальчишкам.

– Можно сказать и так, – ровно отвечаю я. Встаю. – Иди домой. Еще успеешь повеселиться на карнавале и наесться сладостей. А потом и отдыхать пора будет!

– Подождите, синьор Валентино. – Он дергает меня за рукав, когда я отпираю дверь. Останавливаюсь. – Бабушка просила передать вам это. И дедушка… – Пауза. Нет, он сильный, он не будет плакать. – Тоже просил.

Ачик протягивает мне ключ. Не нужно пояснений – это ключ от книжной лавки. Но…

– Дедушка говорил, что вы сами знаете, что с ним делать. – Ачик хмурится, явно что-то вспоминая. – А если не знаете, то вам подскажет… стамбульский странник! Да, так дедушка и сказал!

Не выдерживаю, снова смеюсь и треплю Ачика по волосам.

– Ладно, беги. А то бабушка будет переживать. Я что-нибудь придумаю.

Ачик улыбается и убегает – хотя бы он может улыбаться искренне. Так вот, значит, как, странник Валентин, любитель загадок? Все, что ты должен был сказать мне, за тебя сказала холодная вода: немым голосом, на мертвом языке. Я снова злюсь: на чьей стороне он играл, моей или дель Иалда? Или на своей собственной? А может, и вовсе – ни на чьей, на стороне своего великого знания, своих странных рисунков и своих личных святых, Валентина – как иронично! – и Василида, чьими именами озаглавил он две части своей книги?

Я кладу книгу на стол, заваленный картами, поверх нее – ключ. Хочу рухнуть в постель, чтобы забыться, но вдруг замираю. Разворачиваюсь. Смотрю на книгу и ключ. Ключ и книгу. И действительно все понимаю – до смеха, который невозможно подавить; до смеха, от которого болит горло.

Валентин, Исфахнян, хитрые вы мудрецы! Теперь понятно, что делать. Будто – вновь за эти дни – остается иной выбор.

Я дожидаюсь темноты: хочу полистать книгу странника Валентина, но… боюсь. Не знаю почему – но впервые в жизни меня и не тянет к объяснениям. Наконец, как только восходит луна – небо сегодня на удивление чистое, словно там кто-то хочет досмотреть спектакль, не упустив ни детали, – выхожу из дома, взяв только ключ, книгу Валентина и написанную в свете масляной лампы записку.

Вскоре оказываюсь у лавки моего старого Исфахняна. Оглядываюсь – вдруг кто есть рядом, примет за вора? – отпираю дверь, захожу и, не зажигая масляную лампу на столе, ставлю книгу, само знание в кожаном переплете, на одну из полок: среди трактатов по философии и дамских книжонок. Пусть потеряется, пусть найдет первого читателя случайно – этого ли ты хотел, странник Валентин, об этом ли говорил со старым Исфахняном? Пусть всякий, кто верит в знание Валентина, сможет – как бы тот сказал? – прозреть. Как чудно! Пустить книгу по рукам, надеяться на случай… А может – как хитро?

Закончив, запираю лавку и спешу к дому старого Исфахняна. Свет горит только в паре окон. Интересно, чем они, его бесчисленные дети, невестки и внуки, занимаются: смеются или плачут? Здесь, на пороге у моего учителя – все еще не могу поверить, что погиб он из-за меня, пусть жена его и просила так не думать, – заворачиваю ключ в записку, кладу под дверь, громко стучу и, услышав спешные шаги, убегаю во тьму.

Домой возвращаюсь без сил. Ложусь спать, но сплю плохо – мучают кошмары. Вижу, как одинокий жених, а не его родственницы – Франсуаза говорила мне о его алхимической природе, а может, выдумала все, он просто круглый сирота, найденный дель Иалдом, – дарит моей Софи жемчужное ожерелье, настоящий ошейник, который ей придется носить целый год; вижу, как краснолицые родственники без лиц – откуда они здесь? Нет их ни у сироты, ни у гомункула! – заключают брачный контракт, чтобы устраивать шахматные партии капиталами и, в случае дель Иалда, возможно, самими душами – живыми ли, мертвыми ли; как в богато убранном доме – это не особняк дель Иалда, – окруженный сотнями изысканных сладких угощений, будто при дворе стамбульского султана, этот безликий жених – только улыбка криво нарисована черной краской – дарит моей Софи перстень с огромным бриллиантом-солитером. Бриллиант вдруг мерцает ядовито-зеленым, обращается змеей, жалит Софи, меня, жениха, всех вокруг, и мир сворачивается да одной точки, и кукарекают петухи, и рычит лев, и солнце обжигает мне голову, и…

И я просыпаюсь. Одеваюсь теплее, собираю все оставшиеся деньги. Не беру ничего, кроме пустой сумки и масляной лампы; в последний раз провожу рукой по корешкам любимых книг, сворачиваю и прячу карты, будто когда-нибудь еще смогу ими воспользоваться, и, не поев, не умывшись, только расчесав как следует волосы и последний раз посмотрев в домашнее зеркало – в таких отражение всегда самое прелестное, – ухожу навсегда, заперев дом на ключ. Слышу – что за фантомы! – как плачут отец и матушка. Но не от горя – от счастья.

У особняка дель Иалда слишком тихо для дня торжества. Может, еще рано, а может, церемонию решили провести почти тайно – хотя к чему, если весь город и так узнает? Я бью в двери ногой, кулаком. Думаю, открывать будут долго, ожидаю увидеть слугу, но встречает меня сам дель Иалд, весь измазанный краской. Не дав опомниться, затягивает внутрь, смотрит испуганными, полубезумными глазами – кажется, за ночь он сильно похудел, руки стали суше, скулы и нос – острее? – и трясет, повторяя:

– Валентино, я знал, что вы придете; конечно, я знал, не мог дождаться, всю ночь рисовал. – Сглатывает слюну, облизывает высохшие, потрескавшиеся губы. Замечаю под глазами черные синяки. – Валентино, мои слуги мрут один за другим от старости, так не должно быть, а я знаю, почему так произошло, Валентино, прошу вас, достаньте мне эту проклятую книгу, с которой бродил ваш дружок, я ведь знаю, что он привез нечто волшебное, и теперь только понимаю, что это она, а никакой не эликсир, Валентино, сделайте это, и я отпущу мою Софи с вами куда угодно, хоть на край света, потому что тогда постигну все, сумею все, и картины наконец заживут своей жизнью, и власть моя, власть моя, власть моя…

Я вырываюсь из его ослабевшей хватки. Он тяжело дышит, умоляюще смотря на меня. Кажется, вот-вот рухнет на пол, а следом – своды его особняка.

– Да, – впервые мне совсем не страшно говорить ему в