Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов

Франсуазу в особняк, я не перестаю улыбаться; улыбаюсь, даже когда отец, простонав: «Как ты могла», запирает меня в спальне, а Франсуазу – в кухонной подсобке, требует отыскать к самому раннему утру пряности, айву и финики, да так, чтобы они были в достатке на кухне ко вторым петухам, – какие петухи в нашем городе, кроме немых металлических, следящих за силой ветра? Улыбаюсь я, даже оставшись наедине с собой, наблюдая за гуляющим городом из окна темницы, – не заколдованная, не похолодевшая, но так и не ответившая отцу в лицо: «Как ты мог?» – я сказала это только за дверью, но повторила так много раз, что воздух, кажется, пропитался этими словами; слышат их и мыши, и букашки, и незримые духи, если не врут священники и уличные фокусники и они – благие и демонические – взаправду существуют.

Что бы на это сказал мой милый Валентино?

Что я – не предмет мебели, коим пользуется все семейство.

Нет, не семейство даже: один только отец, считающий, что благостный мир – тот, какой видит он; мир, изрисованный отравленными красками; мир без улыбок и свобод, зато с колдовством, наделяющим властью, – что, если моя свадьба для него просто очередное алхимическое таинство, открывающее путь к секретам вековечных звезд? Зачем я нужна ему взаперти, с мужем, созданным, как нашептала Франсуаза, искусством алхимии? Что он хотел бы от меня, как использовал бы? Не понимаю. Какой ему прок? Я – не волшебный эликсир. Не подарю ни вечной жизни, ни таланта.

До конца дня меня лихорадит. То проваливаюсь в сон, то просыпаюсь, глубоко дыша, – кажется, что милый Валентино держит меня за руку, но это просто я цепляюсь за одеяло. Снится холодное отражение-русалка, смеющаяся мне в лицо; такое же холодное платье, в котором я встречу новую, не менее холодную жизнь; и безликий жених, этот, стало быть, алхимический гомункул, взращенный отцом где-то в тайных подвалах, неумело одетый по последней моде и разрисованный криво, без вкуса: улыбка – мазок черной краской, глаза – две непропорциональные точки.

Так мучаюсь до утра. Просыпаюсь еще затемно: сон как рукой сняло. Лежу, вслушиваясь в звуки: кричат на улице последние гуляки, шумят слуги, готовясь к свадьбе, и где-то наверняка раздает приказы отец, пришедший в себя. Я готова к любому исходу, однако знаю, что так все не может закончиться.

А потому просто улыбаюсь, когда дверь с грохотом открывается – и я наконец просыпаюсь по-настоящему.

Словно от вечного колдовского сна.

Говорить непривычно. Думал, будет сложно даже с простейшими словами, получится лишь бессвязный волчий вой, искаженный сводами темной пещеры, откуда спаслись только избранные, узрев свет знания – не костра, что рождает тени на стенах, а самого солнца. Но вот он, Валентин, говорит первые за пять лет слова – и удивляется только позабытому звучанию голоса, низкому, теперь почти гортанному. Так, наверное, дель Иалд – никакой не повелитель архонтов, не хранитель ключей от темной клетки бренного существования, даже не чародей, – представлял себе битву Востока и Запада.

Но битва оказалась слишком мимолетной.

Пока дель Иалд слизывает остатки эликсира, не зная, что его обманули дважды, Валентин едва сдерживает смех: по дороге, в последний раз созерцая тусклое солнце этого мира, он позволил себе выпить карнавального вина, возможно – чуть больше, чем требовалось. Валентин вспоминает свою просьбу к старому алхимику: приготовить снадобье из горьких трав под видом эликсира, тайну которого – Валентин знает, в Праге ему нашептал это не столько старый алхимик, сколько древние мостовые, – не отыщут еще тысячелетия. Дель Иалд, ведомой гордыней, рожденной из тьмы невежества, не поверил словам юного Валентино, зато поверил другим словам – колдовским, как ему казалось. Так и злой творец в желании заполучить все не получит ровным счетом ничего: свет прозрения, заключенный в книге, настоящей книге, которую он, Валентин, держит в руках и дрожит, будто где-то под переплетом бьется сердце мудрости, станет для него таким же желанным, но ложным эликсиром.

Держит первую книгу. Первую из многих.

Значит, все верно. Значит, он, Валентин, закончил странствие длиною в жизнь. Хватит скитаться – пора действовать. Пророков сменяют типографщики. Время разжигать огни самостоятельно, а не красть их у богов.

Значит, пора прощаться с этим городом.

Он подходит к остолбеневшему Валентино. Шепчет: «Прощайте. Последняя просьба, услуга за услугу, все как принято в Венеции – заберите эту книгу из моих мертвых рук». И, не замечая суеты – стоны дель Иалда и крики пьяницы-типографщика, попытки Софи вырваться и немое шевеление губ Валентино, – покидает церковь; проходя под часами с алхимическим солнцем, чувствует их жар, но трактует по-своему – это жар мудрости, согревающего света Полноты; а он, проводник этого знания, выдергивающий обреченных узников из тьмы пещеры, примет судьбу Сократа, но добровольно – кончилась пора задавать вопросы «Что есть это?» и ждать ответов, пришло время афинского суда, кивков, соглашений и примирений с бешеным миром, с миром-тюрьмой, ключ от которой двояк: одна его часть, золотая, зовется знанием или мудростью, другая, покрытая черной ржавчиной, – смертью.

Но он не даст судьям победить. Он – стамбульский фокусник; он задаст еще сотни вопросов – и воспламенит сотни умов. Как много городов ждет его. Как много книг. Как много знания – и душ, скучающих по нему. Чувствующих необъяснимую пустоту внутри. И там, среди них, возможно, он найдет свой очаг – обязательно найдет. Обеты кончились. Старая жизнь погибла. Она была большей тюрьмой, чем мир подлого творца.

Нет больше карнавального шума и суеты: Венеция провожает очередного странника, и с Валентином вновь говорят ее трещины, напитавшиеся прошлым и будущим; снова шепчет вода – поет колыбельную, и Валентин невольно замедляет шаг, чтобы послушать город, чтобы подольше посмотреть в алхимический Меркурий его красных черепиц, в воде кажущийся всполохами далеко божественного света, проникающего даже сюда, во мрак гниющего творения. В Стамбуле, юнцом, читая книгу трех мудрецов, Валентин думал, что, окажись он на пути к спасению через знание, перед ним появится лестница из чистого света, и по ней он взойдет на небеса; то же думал он, найдя переводы Платона, и только после долгих разговоров с европейскими университетскими учителями понял: не будет никакой лестницы, не запоют ему обитатели Полноты. Зато будет спокойствие, умиротворение и, наконец, – свобода чистой души, пронесшейся через все порочные планеты и вернувшей им все грехи, данные при рождении. Странник вернется домой, к космическим пределам, к родине всякой мистики, воспетой многомудрым Василидом, чье зрение пробивало реальность насквозь, – кто