Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

Важность идейного фактора в деле борьбы за души бывших подданных польской короны усиливалась тем, что значительная часть казаков после «воссоединения» быстро разочаровалась в московских порядках, стеснивших их привычные вольности. Наметилось стремление уйти из-под диктата Москвы. Украина стала балансировать между Польшей, Крымом и Россией. Для сохранения политической линии, намеченной Переяславской радой, царю требовалось предпринять серьезные усилия. И поскольку ни вольностей, ни богатств Москва своим новым подданным предоставлять не стремилась, надо было иметь хотя бы качественное православие, не вызывавшее сомнений у людей, сформировавшихся под воздействием греческой веры. Характерно, что возвышение Никона одновременно продвинуло вперед как дело греческой веры, так и «черкасское дело», поскольку он был ярым сторонником присоединения Украины к России[658]. Более того, масштабы действий не ограничивались только православными людьми, находившимися под польским владычеством. Речь Посполитая являлась своеобразным мостом, через который можно было соединиться с малыми народами, желавшими обрести опору в сильных единоверцах – с населением Молдавии и Валахии. Но и это был еще не предел возможной великодержавной экспансии. «Алексей Михайлович начинал верить, что наступают сроки, когда Россия приблизится к Босфору и когда III Рим возродится в самом Царьграде»[659]. Конечно, в отличие от ближайших задач, определяемых ходом войны с Речью Посполитой, идеи формирования истинного Третьего Рима, контролирующего весь православный мир и освобождающего греков наряду с балканскими славянскими народами от турецкого владычества, представляли собой сомнительную авантюру, не имевшую шансов на практическую реализацию в XVII в. Но Москва вполне могла тогда переоценивать свои силы и реально надеяться на захват Царьграда. Тем более что заезжие греческие иерархи всячески заискивали перед русским царем, пробуждая у него надежды, не соответствовавшие возможностям страны. Так, например, в 1649 г. патриарх Иерусалимский Паисий называл Алексея Михайловича аж новым Моисеем, которому надлежит освободить православных от «нечестивых рук, от лютых зверей, что поедают немилостиво». И в порыве подобострастия предлагал русскому царю «восприяти превысочайший престол великого царя Константина, прадеда Вашего»[660]. При таких славословиях у любого могла бы закружиться голова от желания и впрямь престол «восприяти», тем более что Романовы никакого отношения к Константину на самом деле не имели. И вот уже в 1656 г. Алексей Михайлович интересуется мнением депутации греческих купцов: «Не желаете ли, чтобы я освободил вас от неволи?»[661] Те, естественно, пожелали. Тогда царь, проливая обильные слезы, сказал вельможам, что его сердце сокрушается о порабощении этих бедных людей, находящихся во власти врагов веры. И далее с изрядным пафосом принял на себя обязательство: «Если Богу будет угодно, я принесу в жертву свое войско, казну и даже кровь свою для их избавления»[662].

Таким образом, в российской истории намечался серьезный поворот. Страна готовилась к длительным, кровопролитным войнам, которые должны были вывести ее далеко за старые границы. Породившие раскол церковные проблемы представляли собой лишь верхушку айсберга, торчащую над водой и привлекающую всеобщее внимание. На самом деле возникновение проблем, связанных с тем, как правильно креститься, писать имя Господа или петь в храме, лишь демонстрировало намерение государственных и церковных властей серьезно трансформировать всю страну, превратить ее постепенно в гигантскую империю, охватывающую самые разные народы, объединенные православной верой. «Как это не раз бывало в истории, пылкие религиозные призывы скрывали трезвый политический расчет»[663]. «В историографии установлено, что побудительным толчком к церковной реформе Никона стало не переосмысление отношений человека с Богом, что легло в основу реформационного движения, а идея государственной пользы: Россия получала возможность встать во главе всего православного мира. <…> Реформа Никона целиком сводилась к изменениям церковного обряда и была лишена внутреннего содержания реформационного движения»[664]. Если принять во внимание, что после покорения Казани и Астрахани Россия уже включала в себя также народы неправославные (более того – нехристианские), имперская перспектива становилась поистине глобальной. Любому, даже самому крепкому государству трудно было бы переварить те приобретения, на которые настраивалась Москва. Сегодня мы знаем, что в течение нескольких столетий по мере реализации имперского плана Россия становилась все более сложно устроенным государством, раздираемым комплексом неразрешимых противоречий, которые в конечном счете сыграли свою роль в ходе революции 1917 г. и даже в период распада СССР. Раскол стал первым серьезным кризисом, возникшим в России на ее имперском пути. Казалось бы, трудно представить себе что-то общее в событиях середины XVII в. и конца ХХ столетия. Однако как раскол, так и распад СССР объединяло то, что различные части общества со своим видением мира, со своей мифологией, со своим пониманием задач развития не могли одновременно вписаться в огромную имперскую конструкцию, стремящуюся ради укрепления власти над подданными осуществлять некоторую унификацию. В XVII в. это была унификация, связанная с вероисповеданием, с исправлением книг и обрядов, тогда как в ХХ столетии – с национализмом, коммунистической идеологией и построением административной экономики. Но в любом случае перенести подобную унификацию разнородному обществу оказывалось крайне тяжело.

«Теократическая идеология “единого вселенского царя всех христиан” толкала московских царей на путь сближения с греками и всеми другими православными. А доморощенная Москва, загородившая свое православие китайскими стенами, не пускала своих царей на вселенское поприще. Отсюда и вышел старообрядческий раскол. Коренная русская среда, московская и провинциальная, не увлекавшаяся никакими мировыми горизонтами и мечтой о кресте на куполе Святой Софии, резко отрицательно отнеслась к вновь пришедшим ученым чужакам»[665]. В переводе на язык современной политической науки можно сказать, что в Московском государстве сформировались две группы интересов, обреченные на то, чтобы вступить между собой в борьбу.

Патриарх Никон, которому суждено было адаптировать русское православие к греческим нормам, просил Бога, чтобы тот распростер московскую державу «от моря и до моря, и от рек до конца вселенныя»[666]. Причем похоже, что Никон был не столько геополитиком, стремящимся к дальним морям по практическим соображениям, сколько идейным «империалистом». «Я русский и сын русского, – говорил патриарх, – но мои убеждения и моя вера – греческие»[667]. Никон «решительно примыкал к большой государственной мысли царя Алексея о превращении русского царства во вселенское, нео-“цареградское”, и решительно был занят своей программой-максимум о возвышении церкви над царством»[668]. Никон, которого Алексей Михайлович сперва обожал, был его советником в деле присоединения Малой Руси. Он советовал воевать и с поляками, и со шведами[669]. Царю, со своей стороны, «церковная реформа представлялась особо полезной потому, что с 1654 г. Малая Русь государственно соединилась с Великой. Нельзя было не позаботиться о церковно-обрядовом