Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

состояла лишь в том, что в Сассексе пасторы упрекали англичан, которые вместо службы ходят на танцы и в пивные, тогда как в Саксонии священнослужители ставили немцам в вину излишнюю страсть к рыбалке. Многие скептики говорили даже, что реформация провалилась[616][617]. Существуют, конечно, серьезные возражения против этих скептических оценок[618]. Но главное в другом. Хотя общество по-прежнему состояло как из глубоко верующих людей, откликавшихся на призывы проповедников, так и из людей (как правило, молодых), погруженных скорее в будничные заботы, реформация имела последствия, связанные с формированием не нового человека, а нового общества. Реформация так всколыхнула Европу, что та никак уже не могла оставаться старой. В результате ломки средневекового католического мира началась широкая трансформация социума, затронувшая не только религию, но и политику, экономику, науку и целый комплекс общественных проблем.

В первую очередь реформация показала, что мир идей может быть значительно более сложным, чем раньше казалось христианам, и что одновременно способны сосуществовать самые разные идеи. Духовное предпринимательство несло в себе это разнообразие на протяжении нескольких веков, но Рим всегда имел возможность пресечь деятельность неугодного проповедника, объявив его еретиком. Реформация легитимизировала сосуществование разных взглядов на веру в Бога, и, хотя неприятие иной точки зрения у значительной части общества осталось, Европа стала привыкать к мысли, что, коли нельзя уничтожить или перевоспитать инакомыслящих, следует научиться жить в условиях такого сосуществования.

Мы иногда смотрим на мир, сложившийся после реформации, как на биполярный, однако на самом деле он был многополярным, поскольку протестантизм отличался удивительным разнообразием. «Реформация уже в 1520-х гг. представляла собой хаос религиозных движений, серьезно конфликтовавших не только с католиками, но и между собой»[619]. Со временем конфликты ушли, но принципиальные различия остались. Скажем, для немецких лютеран в их реформаторской деятельности на первом месте оказалась догматика, но в литургии и в каноническом устройстве церквей наблюдалось большое разнообразие: каждая церковь имела право сама определять свое устройство. Для того движения, которое начали Ульрих Цвингли в Цюрихе и Иоганн Эколампадий в Базеле, было характерно особое внимание именно к литургии, причем иконы, фрески и статуи в храме рассматривались как идолы, отвлекающие от богослужения. Для той реформации, которая шла в Англии и в Скандинавии, важнейшим оказался вопрос о выведении национальной церкви из-под власти Рима, тогда как догматика и литургия были вторичны. Что же касается Мартина Буцера в Страсбурге, то он настаивал на своеобразном максималистском варианте, на реформировании не только веры, но всего образа жизни церковной общины, предполагающем духовно-нравственное воспитание, надзор и наказание тех, кто вел себя неправильно. И хотя больших успехов в этом деле Буцер не достиг, Жан Кальвин – продолжатель его дела – смог создать подобную систему «дисциплинирования» в Женеве. В свою очередь, его последователи разделились на пресвитериан и конгрегационалистов в зависимости от избранной формы церковного устройства[620]. При этом и католический мир не оставался единым. Обособившаяся в известной мере от Рима французская галликанская церковь стала сильно отличаться от испанской, итальянской и португальской Церквей, пронизанных духом инквизиции.

Второй важный итог реформации – возникновение принципиально новой базы для представлений о легитимности власти. Конкуренция идей, о которой говорилось выше, находила свое отражение не только в духовной сфере, но и в политической. Не только в том, как правильно верить, но и в том, как правильно властвовать. Традиционные представления о легитимности сводились к тому, что всякая власть – от Господа. Лишь помазанники Божьи имеют право управлять государством. Лишь они получают покровительство свыше. Лишь представители правящей династии должны в соответствии с принятыми нормами восходить на престол. А если власть узурпируется теми, кто прав на нее не имеет, государство будет претерпевать различные бедствия. Божественная легитимация власти, естественно, повышала роль Церкви, поскольку именно она решала за «безмолвного Господа», кто же из конкурирующих за престол персон поистине легитимен. И хотя на практике, естественно, очень велика была роль политического и военного соперничества, победитель которого мог умело договориться с Церковью, роль последней все же состояла отнюдь не просто в том, чтобы утвердить власть сильного.

И вот в условиях реформации оказалось, что, с одной стороны, могут существовать разные Церкви, имеющие разное представление о том, кто является легитимным правителем, а с другой – наряду с духовным сословием по-настоящему влиятельным стало бюргерство, сыгравшее большую роль в возникновении протестантизма. Божественная легитимация не исчезла, конечно, но должна была в известной степени «потесниться», предоставляя место легитимации народной. Все бо́льшую популярность стали приобретать представления об общественном договоре, т.е. о том, что власть проистекает не только сверху, но и снизу. Если в конкретном случае одно не противоречило другому, формировалось стабильное правление. Если же одни политические силы опирались на Церковь с божественным правом, а другие делали упор на общественный договор, возникали условия для гражданской войны. Скажем, гугенотские теоретики во Франции полагали, что народ стоит над королем, что он могущественнее монарха, что между правителем и представителями народа необходимо заключать договор, в соответствии с которым король должен защищать права общества, давшего согласие на его правление[621].

Третий итог реформации – это формирование образца для унификации людей. Как ни парадоксально, в той Европе, где многие интеллектуалы обращали теперь внимание на разнообразие идей, власти стремились к всеобъемлющему контролю. Максималистский вариант реформации повлиял не столько на жизнь современников, сколько на будущие преобразования европейского общества, осуществлявшиеся как в протестантской, так и в католической, а позднее даже в атеистической среде. Конечно, было бы сильным преувеличением считать, будто Кальвин в Женеве сумел сформировать эффективную теократию[622], однако он заложил основы системы, при которой народ избирает духовную власть – проповедников, богословов-учителей, старейшин, дьяконов. Эти духовные лидеры обретают легитимность благодаря народу, но фактически от него обособляются. Подобное положение позволяет им во многих важных вопросах воздействовать на власть светскую и контролировать нравы общества. В итоге у обывателя резко сужается личное пространство. Ему могут не позволить самому принимать даже элементарные житейские решения: ходить ли в церковь, читать ли Библию и другие книги, играть ли в азартные игры, посещать ли театры, балы, кабаки и бордели, выражаться ли тем или иным образом, отправлять ли своих детей в школу, которая имеет соответствующую идейную направленность. Правильное поведение в этой системе жестко предписывается, неправильное – запрещается. Того, кто не соблюдает общие правила, сначала увещевают, а затем (при необходимости) наказывают: в лучшем случае изгоняют из общины, в худшем – подвергают серьезным репрессиям[623].

Проблему буйства страстей и межклановых конфликтов, которую никак не могли