Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

Вывод о том, что наш «протестантизм» не мог обернуться настоящей реформацией, казалось бы, противоречит фактам XVII в. Русский раскол представлял собой один из наиболее масштабных и интересных примеров религиозного соперничества в европейской истории. Некоторые авторы проводят прямые параллели между русским расколом и западной реформацией, отмечая, что «это были две такие разные, но все же попытки осуществления одного и того же – процесса индивидуализации веры. Одна (реформация) удалась, другая (Раскол) – нет»[651]. «Глубинная, подлинная причина Раскола», согласно этой оценке, состояла «в стремлении элиты свернуть народную теократию и перейти к авторитарной абсолютистской власти»[652].

С таким выводом трудно согласиться. Суть русского раскола никак не связана с духовным предпринимательством, из которого вырос протестантизм на Западе. В основе церковного кризиса времен патриарха Никона лежат совершенно иные процессы, чем те, которые были рассмотрены выше. Раскол связан не с развитием бюргерской культуры, индивидуализацией веры, возникновением духовного предпринимательства и противостоянием вольнолюбивого города консервативной Церкви, а с политическим расширением Московской державы и определявшейся этим движением борьбой православия с католичеством. Раскол оказался возможен в связи с тем, что православие, как отмечалось выше, сохранило свою культурную обособленность во времена активного продвижения католической учености на восток. А как только возникли благоприятные условия для перехода в активное контрнаступление, православие не замедлило воспользоваться шансом на расширение зоны своего влияния. Однако при этом оно столкнулось с некоторыми проблемами, потребовавшими принятия организационных решений.

Дело в том, что на православных землях, остававшихся в составе Речи Посполитой, сторонники греческой веры не испытывали больших проблем. Но ряд иерархов стремился к сближению с католической Церковью как с мощной организацией, способной оказать им покровительство. Во второй половине XVI в. стремление конформистски настроенной части православного общества к церковной унии усилилось, поскольку католицизм после вызванного реформацией первоначального шока окреп, закалился, приобрел навыки борьбы с противниками и стал энергичнее заниматься миссионерской деятельностью (особенно тщаниями иезуитов). Как следствие, на рубеже XVI–XVII вв. была заключена Брестская уния, поставившая православную церковь в Речи Посполитой под контроль Рима. Возможно, это не создало бы особых проблем ни для Польши, ни для России, но идеологическое наступление католицизма вскоре столкнулось с военным наступлением православия. В середине XVII в. Россия стала завоевывать земли Речи Посполитой, населенные православными людьми. Борьба за души вчерашних подданных польской короны резко обострилась. Восстание Богдана Хмельницкого и «воссоединение Украины с Россией» передали под власть московского государя множество таких душ. Важнейшим фактором, обусловившим разрыв запорожских казаков с Речью Посполитой, стал фактор религиозный. Восставшие энергично выступали против Брестской унии и усиления роли католицизма в землях, населенных православными людьми[653]. Уход в подданство православного государя (а не турецкого султана или крымского хана, тоже претендовавших на расширение своих владений) выглядел на этом фоне делом совершенно естественным.

Именно в этой ситуации перед Москвой стали открываться широкие перспективы развития в качестве «Третьего Рима». Хотя Византия пала за двести лет до Переяславской рады («воссоединившей» Украину с Россией), да и знаменитому тезису инока Филофея исполнилось уже более ста лет, но только к середине XVII в. идея «Третьего Рима» стала по-настоящему работоспособной. Лишь к этому времени сформировались объективные предпосылки того, чтобы Россия оказалась центром притяжения для православных людей, живущих за ее пределами. С одной стороны, русское государство окрепло, преодолело Смуту и стало достаточно серьезной силой в военном отношении. С другой – внутренняя смута по-настоящему ослабила Речь Посполитую. Она превратила ее в соперника, с которым Россия вполне могла совладать. А кроме этого, имелись и субъективные предпосылки для экспансии именно в зарубежный православный мир: царь Алексей Михайлович был глубоко религиозным человеком и задачи распространения «истинной веры» воспринимал как свою великую миссию, как свое служение Господу[654][655]. Однако перед Москвой в связи с этим встала серьезная проблема. Усиление религиозного влияния в православном мире нельзя было обеспечить только силой.

Следует подчеркнуть, что православных жителей Речи Посполитой влекло к Москве именно религиозное единство, а не национальное. О формировании национального государства в середине XVII в. не могло быть и речи. Феномен национализма возник в Европе значительно позже – в эпоху индустриализма[656]. Во времена Переяславской рады целый ряд европейских государств представлял собой конгломерат разных этносов, так или иначе уживавшихся под властью своего государя. Южной Италией правили из Мадрида, Балканами – из Стамбула, австрийские Габсбурги носили корону святого Иштвана (венгерскую) и корону святого Вацлава (чешскую). Соответственно, «национальный фактор» не мог бы обусловить перекройку границ Речи Посполитой. Видеть в Переяславской раде стремление разных ветвей русского народа к формированию единого русского государства – это анахронизм. Правильнее видеть в ней стремление казаков получить защиту сильных, обладающих собственным государством единоверцев от наступления католической контрреформации. Но для достижения успеха на этом фронте Москва должна была сама соответствовать «православным стандартам». Хотя Византия пала и в военном отношении греки не представляли интереса, они, как защитники веры, по-прежнему оставались главным авторитетом православного мира. Истинной верой в различных православных землях считалось не то, как молились Богу в Москве, а то, как следует молиться в соответствии с идущей из Константинополя традицией. Более того, православные жители Речи Посполитой находились в непосредственном подчинении константинопольского патриарха и не желали выходить из-под его юрисдикции. Русские войска, надеясь найти союзников в областях королевских, посылали туда агитационные грамоты. Там отмечалось, в частности, что «богохранимое наше царское величество за Божьей помощью, собравшись со многими ратными людьми на досадителей и разорителей св. восточной церкви греческого закона, на поляков, вооружается дабы <…> св. восточная церковь от гонения освободилась и греческими старыми законами красилась»[657]. Но при этом сама Москва по отдельным пунктам с греческим православием разошлась. В частности, по вопросу о том, как следует креститься – двумя перстами или тремя. Писать ли «Исус» (с одним «и») или «Иисус» (с двумя). Допускать или не допускать в церкви во время богослужения многоголосие (когда пели в два-три, а то и более голосов), при котором нельзя было толком ничего понять. Невозможно было претендовать на то, чтобы стать авторитетом для всех православных земель и начать втягивать их в свою орбиту влияния, однако самим сильно отклоняться от греческих православных канонов. Соответственно, перед русским государством вставал выбор: либо сохранять специфическую версию православия, но испытывать серьезные трудности при распространении своего влияния в мире греческой веры, либо осуществить церковную реформу,