Тарзан неукротимый. Тарзан Грозный. Тарзан и Золотой лев - Эдгар Райс Берроуз

Шита сделал глупейший выпад, потому что, услышав треск, с каким его пятнистое тело прорывалось сквозь заросли, обрамлявшие тропу, Бара лишь бросил за спину испуганный взгляд и был таков.

Жуткий рев, который должен был обездвижить оленя, вырвался из глубокой глотки громадного кота – разгневанный рев на Шиту, смешавшего планы льва и лишившего его добычи, и атака, нацеленная на Бару, была перенесена на леопарда; однако и здесь Нума был обречен на разочарование, потому что при первых же нотах пугающего рева Шита, решивший, что береженого бог бережет, вскочил на ближайшее дерево.

Спустя полчаса уже до крайности разгневанный Нума неожиданно почуял запах человека. До сих пор повелитель джунглей брезговал невкусной плотью презренного человека. Подобное мясо годится только для старых, беззубых и немощных, неспособных больше поймать добычу из числа быстроногих травоядных. Бара-олень, Хорта-кабан и самый вкусный и самый осторожный, Пакко-зебра, – они для молодых, сильных и проворных, вот только Нума был голоден – таким голодным он не был еще никогда за пять коротких лет своей жизни.

Что с того, что он молодой, сильный, хитроумный и свирепый зверь? Перед лицом голода, великого уравнителя, он был все равно что старый, беззубый и немощный. Его брюхо громко бурчало от болезненных судорог, из пасти стекала слюна от желания впиться в плоть. Зебра, олень или человек, да какая разница, если это теплая плоть, алая от горячих жизненных соков? Даже Данго-гиена, пожиратель отбросов, показался бы Нуме лакомым кусочком.

Большой лев знал привычки и слабости человека, хотя никогда прежде не охотился на него ради пропитания. Он знал, что презренные гомангани самые медлительные, самые глупые и беззащитные из существ. Ни знания леса, ни хитроумия, ни скрытности не требуется, когда охотишься на человека, да Нума и не пожелал таиться и двигаться тихо.

Его негодование почти сравнялось по силе с голодом, и потому теперь, когда его чувствительный нос подтвердил, что человек прошел здесь совсем недавно, он опустил голову, громогласно зарычал и быстрым шагом, не заботясь о шуме, который производит, ринулся по следу своей потенциальной добычи.

Величественный и ужасный, царственно безразличный к окружающей действительности, царь зверей вышагивал по натоптанной тропе. Природная осторожность, врожденная у всех обитателей джунглей, покинула его. Да чего ему, повелителю джунглей, бояться, и нужны ли предосторожности, когда охотишься всего-навсего на человека? И потому он не заметил и не почуял того, что мог бы обнаружить более осторожный Нума, пока, под треск веток и шорох обвалившейся земли, не провалился в хитроумно подготовленную яму, которую оборотистые вамабо выкопали как раз для этой цели посреди звериной тропы.

Тарзан из племени обезьян стоял посреди луга, глядя, как самолет съеживается до размеров игрушки на восточном горизонте. Он выдохнул с облегчением, когда увидел, как тот успешно набирает высоту с британским летчиком и фройляйн Бертой Кирхер на борту. Несколько недель его угнетало чувство ответственности за их благополучие в диких зарослях, где совершенная беспомощность европейцев делала их легкой добычей диких хищников или жестоких вамабо. Тарзан из племени обезьян любил ничем не ограниченную свободу, и теперь, когда эти двое перестали связывать ему руки, он ощутил, что может продолжать свой путь к западному побережью и давно позаброшенному домику покойного отца.

И все же, пока он стоял, наблюдая за крошечной точкой на востоке, еще один вздох вырвался из широченной груди, и то был вовсе не вздох облегчения, а, скорее, иного чувства, которое Тарзан не чаял испытать снова и в котором ему очень не хотелось признаваться сейчас даже себе самому. Ведь невозможно, чтобы он, выросший в джунглях, навеки отрекшийся от общества людей ради возвращения к своим обожаемым зверям из дикого леса, ощутил вдруг нечто схожее с сожалением из-за отлета этих двоих или хотя бы тень одиночества теперь, когда их не было рядом. Лейтенант Гарольд Перси Смит-Олдвик Тарзану понравился, но вот женщину, которую он знал как немецкую шпионку, он ненавидел, хотя так и не нашел в себе силы убить ее, как поклялся убивать всех пруссаков. Он списывал эту слабость на тот факт, что она женщина, хотя его сильно беспокоило очевидное противоречие: несмотря на ненависть к ней, он то и дело защищал ее от грозивших опасностей.

Раздраженно мотнув головой, он внезапно повернулся к западному горизонту, словно, стоя спиной к быстро удалявшемуся самолету, он мог выбросить из памяти все мысли о его пассажирах. Дойдя до кромки луга, он остановился; прямо перед ним возвышалось огромное дерево, и он, словно поддавшись внезапному порыву, которому был не в силах противиться, запрыгнул на него и с обезьяньей живостью, раскачиваясь на руках, поднялся на самые высокие ветки, способные вынести его вес. И там, легко удерживая равновесие на раскачивающейся древесной конечности, он всмотрелся в восточный горизонт, выискивая крошечную точку, которая была британским самолетом, уносившим от него последних представителей его расы и вида, каких ему вряд ли доведется увидеть снова.

Наконец его зоркие глаза высмотрели воздушное судно на востоке, набравшее ощутимую высоту. Несколько секунд он наблюдал, как оно размеренно удаляется на восток, когда, к своему ужасу, вдруг заметил, как точка внезапно ухнула вниз. Падение показалось наблюдателю бесконечным, и он понял, на какой огромной высоте находился самолет, когда оно началось. Перед тем как скрыться из виду, самолет вроде бы перестал снижаться, но он все равно двигался под острым углом к земле, когда в итоге все же исчез за далекими холмами.

Примерно с полминуты человек-обезьяна стоял, мысленно отмечая особенности местности вдалеке, куда, возможно, упал самолет, потому что, как только он понял, что эти люди снова в беде, врожденное чувство долга по отношению к своим в очередной раз вынудило его отложить собственные планы и отправиться спасать их.

Человек-обезьяна опасался, оценив местоположение машины, что она упала в том бесплодном краю почти непреодолимых каньонов за пределами зеленой низины, ограниченной холмами на востоке от него. Он сам пересек эту запекшуюся от жара, пустынную вотчину смерти и знал из собственного опыта, когда кое-как спасся от гибели, едва не сделавшись жертвой ее безграничной жестокости, что любой человек послабее не может даже надеяться благополучно выбраться оттуда в какое-нибудь безопасное место, если окажется далеко от границы. Он живо припомнил выбеленные кости давно погибшего воина на дне отвесного ущелья, оказавшегося для него смертельной ловушкой. Он помнил и шлем из кованой меди, и изъеденную ржавчиной сталь нагрудника, и длинный прямой меч в ножнах, и старинную аркебузу – безмолвные доказательства физической мощи и воинственного