Пост-Америка: как и почему меняются США - Максим Александрович Сучков

Ричарда Никсона – период, к которому чаще всего обращаются, когда размышляют о стратегии США в новом великодержавном противостоянии. Тогда республиканцы хотели уклониться от двойного сдерживания СССР и Китая, и президент Никсон благословил Генри Киссинджера на сближение со вторым ради ослабления первого и усугубления уже существовавших противоречий между Москвой и Пекином. Сегодня первый номер – Китай, ослаблять нужно именно его, а отторгать, соответственно, Россию. Поскольку это кажется рациональным и соответствует имеющемуся у Вашингтона опыту, многие полагают, что в такой парадигме и будет выстраиваться политика США в ближайшие годы. Но это в теории. На практике же со времен Обамы, а может, и с конца 1990-х годов, когда НАТО перешла от политического к военному сценарию развала Югославии, американская политика делала все, чтобы способствовать сближению России и Китая. Впрочем, как говорится, это уже другая история.

Страсть Америки к позиционированию себя в качестве «нового Рима» – известный феномен. Тут и конкретные практики, и институты республиканского правления, и заимствования римских топонимов и влияние на архитектуру американской столицы (особенно правительственных зданий), и, наконец, сам супердержавный статус Америки. Если продолжать оперировать «римскими» метафорами, то противостояние США и Китая можно передать в виде поединка двух типов римских гладиаторов – секутора и ретиария. Первый был оснащен шлемом, латами, прямоугольным щитом и мечом. Второй – трезубцем, кинжалом и сетью и выступал без доспехов. Их поединки были соревнованием разных школ ведения боя. Хорошо защищенный секутор чувствовал себя увереннее в ближнем бою: он стремился подойти к противнику на близкое расстояние и нанести разящий удар. Ретиарий делал ставку на бо́льшую мобильность, изматывание противника через набросы сетки и выжидание, пока тот устанет под тяжестью своего снаряжения.

Китай в этой картине представляется американцам современным ретиарием. Авторитарная политическая система, директивное управление со стороны партийных органов и исполнительная дисциплина делают его более мобильным в скорости принятия решений по сравнению с запаянной в латы процедур, согласований и законов американской (демократической) бюрократии. Китай умеет выжидать и не торопиться. Его расчет в том, что груз внутренних проблем США, усталость американцев от большого числа обязательств и желания везде доминировать будут снижать конкурентные преимущества Америки и постепенно умерять ее глобальные аппетиты.

Позволить такому случиться Соединенные Штаты, естественно, не могут. Нынешнее поколение американских элит не представляет себе иной ипостаси существования в мире, кроме супердержавы – на меньшее Америка не согласна. Тем более что, несмотря на разговоры об упадке США, они сохраняют высокий конкурентный потенциал в информационно-идеологической и военной сферах, экономике и финансах, технологиях и контроле за глобальными институтами. Именно по этим пяти направлениям США и будут противостоять Китаю. Сами американцы обычно к этому добавляют эпитет «восходящему», хотя в действительности по многим пунктам Китай Америку уже превзошел.

Современная Америка видит мир как арену борьбы великих держав. Но в силу молодости своего государства, в отличие от большинства держав на Западе или на Востоке, у Америки нет иного опыта участия в великодержавном противостоянии, кроме противостояния с Советским Союзом. Поскольку тот опыт оказался для американцев успешным, вся философия нынешнего противостояния с Китаем содержательно и эстетически вращается вокруг идеи холодной войны 2.0. В чем это выражается?

На протяжении большей части XX века основные усилия американской стратегии были направлены на передел Европы: после Второй мировой войны – ее западной части, а после падения Берлинской стены и распада СССР – восточной. Для достижения этой цели была сформулирована «большая идея» – развитие «трансатлантического сообщества» – и создан институт, призванный эту идею продвигать и защищать, НАТО. В целом в этом проекте у американцев получилось почти все: СССР исчез с карты мира – теперь уже неважно, чего именно хотел Горбачев, его страна проиграла, – а страны бывшего соцлагеря вступили в ряды бывших противников. «Это не НАТО расширялось на Восток, это Восток хотел стать частью Запада», – любят повторять американские трансатлантисты.

На рубеже XX и XXI веков аналогичным образом США принялись переделывать Ближний Восток. Теракты 11 сентября 2001 года послужили формальным катализатором продвижения идеи «Большого Ближнего Востока» от Марокко до Афганистана. В обоих случаях официальная мотивация Вашингтона заключалась в стремлении трансформировать часть мира, откуда для Америки шла угроза – будь то СССР или «международный терроризм», – и устранить сами источники этой угрозы. В этом проекте у американцев тоже все получилось, но не так, как надо. Военные кампании США в Афганистане и Ираке регион действительно сильно изменили, но вряд ли в лучшую сторону. То, что американцы не сумели поломать в первой половине 2000-х, сами «регионалы» доломали, при активном содействии западных НПО, во время т. н. арабской весны.

Пока Америка создавала себе (и другим) проблемы в Европе и на Ближнем Востоке, Китай не терял времени даром: накапливал капитал, развивал производство, заимствовал (и воровал) чужие и придумывал собственные технологии. Пока американские позиции в мире ослабевали, китайские усиливались. Пока американские лидеры один за другим усугубляли внутренние расколы, китайские занимались консолидацией общества и укреплением собственной власти. В начале 2010-х американцы осознали масштаб надвигающейся катастрофы и начали свой «поворот на Восток» (pivot to Asia). Считается, что такой поворот впервые анонсировал президент Барак Обама в своем выступлении 17 ноября 2011 года в парламенте Австралии – за это он и получил лестное прозвище «первого тихоокеанского президента Америки». Однако сам термин «поворот» в этой речи не прозвучал ни разу. Зато он появился за месяц до этого в статье «Тихоокеанский век Америки» госсекретаря Хиллари Клинтон в журнале «Форин полиси». В ней Клинтон написала все то, что Обама произнесет потом в Канберре: «Благодаря нашему уникальному географическому положению Соединенные Штаты являются одновременно атлантической и тихоокеанской державой. Мы гордимся нашими партнерскими отношениями с Европой и всем, что они дают. Наша задача сейчас – создать сеть партнерств и институтов по всему Тихоокеанскому региону, которая будет столь же прочной и будет соответствовать американским интересам и ценностям, как и сеть, созданная нами по ту сторону Атлантики»[298].

Подход к Китаю был демонстративно доброжелательным, однако в нем уже тогда читались тревоги американцев и их ожидания от китайцев:

«Одним из наиболее заметных из этих новых партнеров, безусловно, является Китай. Как и многие другие страны до него, Китай процветал в рамках открытой и основанной на правилах системы, которую США помогли построить и поддерживают… Мы все знаем, что по обе стороны Тихого океана сохраняются страхи и заблуждения. Некоторые в нашей стране видят в прогрессе Китая угрозу Соединенным Штатам; некоторые в Китае обеспокоены тем, что Америка стремится сдерживать рост Китая. Мы отвергаем обе эти точки зрения. Дело в