Пост-Америка: как и почему меняются США - Максим Александрович Сучков

совместному заседанию двух ассоциаций, по понятным причинам привлекали не только ученых, но и сотрудников американских госведомств. В это время популярность в академических кругах набирал другой исследователь – молодой (ему тогда было немного за 30) доктор наук Гарвардского университета Генри Киссинджер. В профессиональном сообществе его авторитет вырос в том же году после публикации книги о влиянии ядерного оружия на внешнюю политику.

Доклад Дойча стал заочной полемикой с тезисами Киссинджера. Дойч оспаривал идею «решающего влияния» технологий на исход войн и доказывал, что чрезмерная вера в технологии играет с государствами злую шутку: они начинают переоценивать собственные успехи, недооценивать достижения противников и делают ставку на «быстрые победы с помощью чудо-оружия», что зачастую оборачивается болезненным поражением. Эти предостережения Дойча часто вспоминают, как только США увязнут в очередном конфликте, будь то Вьетнам, Афганистан или Ирак. Но тогда, в конце 1950-х, сообщество разделилось на апологетов и скептиков влияния технологий на стратегию государства: одним казался ближе подход Киссинджера, другим – Дойча.

Новая волна экспертно-академических дискуссий о роли технологий в политике пришлась на 2000-е. Профессор Джорджтаунского университета Чарльз Вайс придумал метод «шести образов». По его мнению, технологии – это одновременно и «вылетевший из бутылки джинн», чье влияние быстро расходится по международной системе, и способ изменить правила игры; источник проблем и двигатель развития международных макроявлений; инструмент внешней политики и субъект, управление которым обеспечивает «подачу воды на мельницу» мировой политики. Вайс считал, что технологические новации не способствуют демократизации политических режимов, скорее даже наоборот.

Для госструктур этот подход оказался полезным – разведсообщество США «учло» предложенную аналитическую призму, – но недостаточным. Поскольку в недрах американской разведки традиционно немало поклонников геополитики, предложенная аналитиками консалтинговой группы «Стратфор» примерно в то же время теория взаимосвязи технологических и геополитических революций имела едва ли не большую популярность. Ее суть в том, что международные отношения в их нынешнем виде – это продукт трех промышленных революций, каждая из которых по-своему меняла то, как люди живут, работают, думают и сосуществуют. За каждой промышленной революцией почти сразу же следовала «геополитическая революция». Чтобы понять, как будет выглядеть геополитика будущего, нужно в каждой из предыдущих промышленных революций найти реперные точки, систематизировать их и спроецировать на нынешнюю, т. н. четвертую промышленную революцию. Эта теория выглядела более приземленной, чем предыдущие, что повышало ее шансы быть положенной в основу внешнеполитического планирования. Тем не менее поиск формулы успеха в великодержавном противостоянии продолжился. И вот тут в который раз пригодились новые наблюдения Киссинджера.

Проведя несколько месяцев в Кремниевой долине, Генри Киссинджер поделился увиденным и осмысленным на страницах журнала «Атлантик» в июне 2018 года. Для профессионалов в области технологий тема искусственного интеллекта (ИИ) не была чем-то новым, но в повестке международных отношений она появилась всего за несколько лет до этого. На тот момент мало кто высказывался о характере представляемых этим явлением угроз так доходчиво, как это сделал патриарх американской политики.

«До сих пор технологическим прорывом, изменившим ход современной истории, можно было назвать изобретение печатного станка в XV веке. В результате появился доступ к эмпирическим знаниям, вытеснившим религиозные доктрины, на смену эпохе религии постепенно пришла эпоха разума. Человеческая прозорливость и научные знания заменили веру как основной критерий сознания. Информация хранилась и систематизировалась в разрастающихся библиотеках. Эпоха разума стимулировала мысли и действия, сформировавшие современный мировой порядок.

Но сегодня этот порядок переживает трансформацию на фоне новой, еще более стремительной технологической революции, последствий которой мы пока не осознаем. В результате может возникнуть мир, опирающийся на машины, управляемые данными и алгоритмами, а не этическими и философскими нормами.

Мы живем в эпоху Интернета и уже сталкиваемся с некоторыми вопросами, которые с распространением искусственного интеллекта станут еще острее. Просвещение предоставляет традиционные истины свободному, склонному к анализу человеческому разуму. Назначение Интернета – ратифицировать знания посредством аккумулирования и манипулирования увеличивающимися массивами данных. Когнитивные способности человека утрачивают личностный характер. Индивидуум превращается в набор данных, и данные начинают доминировать»[312].

В этом эссе Киссинджер сумел сформулировать, возможно, главную проблему ИИ: он меняет само сознание человека. На протяжении человеческой истории философы, религиозные лидеры, государственные деятели и ученые выдвигали идеи, которые потом претворялись в жизнь. Искусственный интеллект делает все наоборот: он создает некоторые «реальности», которые в дальнейшем развиваются по его собственному «внутреннему импульсу» (на основе анализа собранных и обработанных данных), и эти «реальности» усваиваются человеческим сознанием. Именно по этой причине, по мнению Киссинджера, ИИ бросает вызов традиционному взгляду на само человеческое сознание. Современные государства, усматривающие в развитии технологий ИИ ключ к неоспоримому лидерству в международных отношениях, напоминают древних алхимиков, изыскивающих заветный философский камень. Считалось, что этот камень способен исцелять от всех болезней, превращать неблагородные металлы в драгоценные и дать человеку вечную жизнь. Вполне вероятно, что возможности искусственного интеллекта в недалеком будущем позволят делать все то же – главное, теперь в руках ученых есть конкретные знания и технологии, как такой «камень» изобрести.

Рассуждения Киссинджера подвели политиков и экспертов к мысли: сам источник силы в великодержавном противостоянии XXI века меняется. Одни таким источником видят технологии искусственного интеллекта (ИИ), другие – 5G, третьи – квантовый компьютер, четвертые – биоинженерию. Кто-то считает, что раз почти все технологии создаются на основе т. н. больших данных, именно данные – главный источник силы и инструмент управления свободой в современном мире. Для четвертой промышленной революции они – то же, что паровой двигатель, электрический ток и атомная энергия для предыдущих революций. Стало быть, залог победы в технологическом противостоянии великих держав – контроль над большими данными и установление своего права на регулирование техноплатформ.

Все это накладывается и на новое издание межгосударственного соперничества, где главным противником выступает Китай. Торговые споры, давление на главных китайских производителей технологий 5G, перекраивание рынков и управление цепочками поставок полупроводников – те «пространства» нового противоборства, за которые будет вестись борьба в XXI веке. Освоив технологии геополитики в прошлом веке, государства переходят к соперничеству в сфере геополитики технологий. Сумевший навязать свой цифровой стандарт наибольшему количеству юрисдикций получит безусловное конкурентное преимущество, будет располагать невиданными ранее ресурсами силы и контроля. Звучит как сценарий голливудского фильма о звездных войнах, но в реальности это небольшое преувеличение. Борьба США и Китая – это больше чем очередная технологическая гонка, это прежде всего кибернетическое соревнование, конкуренция моделей управления.

По этой причине значимая, если не ключевая, роль принадлежит новым, по сравнению с холодной войной, участникам этой схватки – гигантским технологическим корпорациям, Big Tech. Многие процессы сегодня связаны