Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

— Дон-н-н! — Звук плыл над мостами, фонарями, мокрыми зелеными крышами и ударялся в железобетон дома, стоявшего у реки.

Женщина посчитала. Часы отбили семь раз. Она вернулась в квартиру, но балконную дверь не закрыла. Холодный воздух, отбрасывая тюлевую штору, ворвался в комнату, где на неразобранном диване спал племянник. Племянник стал натягивать одеяло на голову. А тетка заворчала:

— Борька, вставай. Проспишь все на свете.

Шаркая тапочками, она прошла на кухню. «Всю жизнь моталась по чужим углам, думала: хоть на старости лет спокойно поживу, а тут… Как все надоело!» — Она зло звякнула крышкой кастрюли.

Борис, откинув одеяло, резко вскочил. От холода он съежился и поспешил в ванную, где лихорадочно начал крутить ручки крана, глуша шумом воды ругань в свой адрес.

«Когда это кончится?» — Он заскрипел зубами и вдруг беззвучно рассмеялся, увидев в зеркале перекосившееся от злобы лицо.

— Смешно, даже самому смешно, — сказал он вполголоса и стал наполнять ванну. Вода была мутной. Борис засомневался: стоит ли ложиться в ванну? Решившись, вылил под струю воды колпачок ядовито-зеленого хвойного шампуня.

Выйдя из ванной, Борис подошел к большому зеркалу, висевшему на двери кладовки, в коридоре, и стал причесываться.

— Смешно, — повторил он и провел расческой по рыжеватым, как медная проволока, усам.

Вода на кухне стихла.

— Чего? — спросила тетка.

— Доброе утро, говорю! — громко сказал Борис.

— А… доброе, — ответила тетка.

Борис прошел на кухню и сел за стол. Тетка налила чаю, достала из холодильника халву, из шкафа печенье, поставила перед ним.

За окном моросил дождь, отчего утро казалось вечером. И все, что было на улице: старая развесистая верба с жалкими остатками узких листьев, и автомобили, как в полудреме катившиеся по асфальту, и сам асфальт, весь в лужах и опавших листьях, — все казалось серым, тоскливым и умирающим.

— Сегодня на дачу не поеду, — глядя в окно, сказал Борис.

— Твое дело. Может, к дочери съездишь? Макулатуру увезти надо, — сказала тетка.

— Хорошо, — задумчиво ответил Борис.

— А то учительница жаловалась: все родители по двадцать килограмм сдали, а Таня всего два.

— Хорошо, увезу. А вообще-то она молодец, что сама…

Тетка с грохотом отодвинула табуретку, схватила со стола грязную посуду и со звоном поставила ее в мойку:

— Бедная Танечка! Никто тебя на любит.

Борис вскочил, уронив ложку на пол, хотел что-то сказать, но лишь махнул рукой и закрылся в ванной. Плеснув пригоршню холодной воды в лицо, он немного успокоился, вытер лицо полотенцем, вышел из ванной, быстро оделся, взял сетки со старыми газетами и молча открыл входную дверь.

Быстрым шагом Борис дошел до остановки. Дождь лить перестал, но подул резкий северный ветер. Он сушил асфальт и намокшую одежду прохожих. Серое небо начали прорывать белые пятна кучевых облаков. Завывая и окатывая тротуар из большой лужи, подъехал переполненный троллейбус. Борис успел ухватиться за поручень. Дергаясь, троллейбус тронулся с места. Закрывающаяся дверь, которая складным углом толкала его в спину, помогла втиснуться в салон. Здесь пахло прелой одеждой, духами, потом и табаком. На сетки с макулатурой, которые Борис держал в одной руке, кто-то сел. Узкие ручки врезались в ладонь. Борис терпел и думал о дочери: в последнюю встречу перед каникулами голос его предательски дрогнул, и дочь, почувствовав это или вспомнив, как они жили вместе, вдруг расплакалась. Потом несколько дней у него ныло сердце.

Главное, думал он сейчас, нужно сразу взять нужный тон. Поздороваюсь и спрошу, таинственно улыбаясь: «Как ты думаешь, Таня, что я тебе тут принес?» Она сделает удивленными глаза и притворится, подхватив игру: «Не знаю»…

Троллейбус остановился. Борис, спрыгнув с подножки, вытянул сетки. Ветер стих, и опять заморосил дождь. Борис заспешил, прыгая через лужи, и хоть школа была недалеко от остановки, он все же изрядно намок. Но, открывая дверь, он думал о том, что среди ревущей, проносящейся мимо него толпы школьников, одетых в одинаковую форму, он не узнает свою дочь. А она, постеснявшись и отвыкнув от него, сама не подойдет. И только на уроке, отвечая, вдруг на мгновение запнется, вспомнив растерянное лицо своего отца.

В школе Борис встретил тетку. Немного удивился. Она была в длинном коричневом плаще, который волочился чуть ли не по полу. В руках она держала тряпичную самодельную сумку, из которой торчали бурые листья.

— Вот решила цветок привезти. Учительница в прошлый раз просила, — сказала она и заулыбалась, заглядывая Борису в глаза. Борис отвел взгляд и увидел дочь, идущую по коридору.

— Я на автобусе ехала, поэтому раньше тебя здесь оказалась, — сказала тетка.

Борис повернулся к дочери:

— Здравствуй, Таня.

Тетка тоже повернулась:

— Здравствуй, Танечка!

— Здравствуйте, — ответила девочка и поправила красную повязку на руке.

— Дежуришь? — спросил Борис.

— Да. — Дочь смущенно улыбалась.

И вдруг, вспомнив, Борис наклонился к ней и таинственно, как ему показалось, произнес:

— Таня, как ты думаешь, что я тебе тут принес?

Дочь быстро взглянула на сетки и, улыбаясь, сказала:

— Макулатуру. Но уже поздно. Сегодня все увезли…

В классе пожилая учительница в сером костюме старательно выводила на доске: «Сегодня 30 сентября, вторник».

— Здравствуйте, Надежда Николаевна, — с подобострастием поздоровалась тетка. — Вот макулатуру привезли и цветы. А это Танин папа.

Борис стоял чуть позади тетки и тоскливо смотрел, как капли воды стекают с куртки на брюки.

— Очень приятно, — громко сказала учительница, скрипя мелом. — А зачем вы принесли макулатуру? Я же русским языком говорила, чтобы приносили до двадцатого числа.

— Да мы не знали, извините, Надежда Николаевна, — проговорила тетка. Борису захотелось выйти из класса, но учительница спросила:

— А вы какой папа? Тот, который живет с Таней, или другой?

Борис оцепенел. Рядом что-то забормотала тетка.

— А, понятно. А семья у вас есть?

— Нет, нет еще, — ответила, улыбаясь, тетка.

— А что так? — продолжая постукивать мелом по доске, задавала вопросы учительница. — А где вы работаете?

— Да сторож я, — Борис не узнал своего голоса.

Учительница повернула крупную голову и властным взглядом посмотрела на него, на его мокрые куртку и брюки, затоптанные в троллейбусе туфли.

— Все ясно, — и она отвернулась к доске.

«Что ясно? Что ей ясно, этой бестактной учителке?» — досадно думал Борис, идя по школьному коридору. Дочь стояла на своем посту. Борис внимательно посмотрел на нее: «Выросла, вытянулась за лето доченька». Подойдя, спросил:

— Как, Танечка, живешь?

— Хорошо, — ответила она и прикрыла входную парадную дверь.

— Ты подросла, — сказал Борис, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

Дочь растерянно улыбнулась. Он не мог говорить, как будто все слова забыл. Стоял и смотрел