Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

что «контузия» – это когда как веслом по башке, она так себе и представляла, подкрались проклятые немцы к её Петру и ударили по башке веслом. Ой, как плакала тогда…). Это было последнее письмо, больше от Петра ничего не приходило. Но она всё ждала-ждала. Ждала-ждала. Молодая, красивая, к ней всё время кто-нибудь подбирался. Замуж не звал, так, побаловаться. Побаловаться ей хотелось, но не хотелось обижать Петра. Ей всё казалось, начнёт она миловаться с кем, а он подойдёт сзади, закурит трубку, прищурится и спросит: «Маяне, откуда у тебя такие глаза чёрные? Верно черники объелась». И она всем отказывала.

Пять лет уже прошло, а она всё жала Петра. Пять лет как все вернулись из северных, и пять лет, как она каждый день выходит на тропу на Нарьян-Мар с кисетом.

А с неба на Маяне взирал бог Илибембертя, курил трубочку, молчал и кивал своему оленю Ильбеца, мол, видал, женщина какая? Олень кивал луноподобными рогами, и крупные слёзы текли из его огромных оленьих глаз. Петра уже давно не было в Дневном мире, уж семь лет, как он пас оленей на тучных небесных лугах, после того как встретил он один на один немецкий танк с гранатой в руке и танк оказался сильнее. Илембертя курил и размышлял, что никогда не расскажет он Маяне про смерть Петра, потому как для человека самое важное: вера, надежда и любовь. И любовь из них важнее всего.

Песнь пятая. Дедушка Сэватя

Сэвтя смотрел телевизор. Показывали чемпионат мира по хоккею. Наши выигрывали. Ну да! Чего бы наши стали проигрывать швейцарцам?! Каким-то швейцарцам. Ладно, канадцам. А то…

Вдруг лампочка замерцала-замерцала, телевизор на полслова заглох, и наступила темнота. Угли в очаге переливались красным, отдавая тепло чуму.

Сдох генератор! Сын Нга!

Сэвтя откинулся на лежанку и прикрыл глаза. Сейчас сын пойдёт и исправит поломку… Или не исправит, и подключат новый генератор. Газовики щедрые стали. Хочешь – снегоход японский, хочешь – телек, хочешь – тарелку спутниковую или спутниковый телефон, всё привезут.

Сэвтя открыл глаза, они уже привыкли к темноте и теперь отчётливо могли наблюдать игру света и теней тлеющих углей на пологах чума.

И ведь как изменилась жизнь! Тридцать лет прошло… Газовики когда вышли на их угодья, пришли договариваться. Снегоходы «Буран» привезли, патроны, сахар, муку. «Спирт привезли?» – помнится, строго спросил батя, и главный газовик, сунув руку за пазуху слева, вытащил бутылку «Рояля», а потом, помедлив, запустил руку справа и вытащил вторую. Пили вместе всю ночь, и ещё осталось.

Нет, теперь водку не привозят, и сын не просит. Не пьёт. Молодежь умной стала, не то что мы.

За пологом чума зафыркал, зачухал генератор, мигнул свет, и снова все стихло и погасло. «Вот Нга!» – услышал Сэвтя голос сына.

Сыну уже за сорок. По старым меркам пожилой человек.

Сэвтя прикрыл глаза и вдруг явственно припомнил, как поймал своего первого муксуна. Отчётливо, как кристалл. Он уже давно заметил, как с годами воспоминания прошлого становятся отчётливыми, яркими, будто полвека не прошло, а случилось вчера.

Тогда он первый раз сам пошёл ставить верши. Сам сплёл из ивовых прутьев морду, сам поставил. Хотел спросить отца, куда ставить, но подумал, что тот, скорее всего, скажет: «Задерет меня медведь, и ты ничего не сможешь сделать для семьи, неумеха». И поставил сам. А одну прямо в протоку Нюня-Иту-Яха, вопреки всем правилам, и про которую батя учил – мёртвое место.

На следующее утро вместе с молодой пятнистой сучкой Еване он убежал проверять верши. Три в разных местах озера были пусты. Ничего не было. А в четвёртой, в той самой протоке Нюдя-Иту-Яхи, попался муксун. И как он туда попал? Шальной, наверное. Сэватя достал его, поднял вверх и так и заскакал к стойбищу. «Батя, – кричал он, – я рыбу поймал! Батя, в протоке!» А Еванде скакала вокруг него…

Сэвтя всхлипнул. По щеке потекла мутная старческая слеза.

Еванде через год задрали волки, девочка стояла за оленей до конца, пока не подошли пастухи стойбища. Давно нет отца. Нет мамы…

Фыркнул раз, фыркнул два, прихватил… и затарахтел новый генератор. «Вот, Нга!» – снова выругался сын. И свет подмигнув, мерно потёк от лампочки сверху. Сэватя потянулся и, нажав кнопку, включил телевизор…

Песнь шестая. Мама-олениха

«Хадко Неко! Бабушка Неко!». Молодежь топилась у чума Неко, но не смела войти.

«Хадако! – ворчала Неко. – Бабушка! Сегодня бабушка, а вчера пухуця – старуха! Куска лишнего не дождешься…»

Неко лукавила, и кусок ей доставался, хоть лишнего в стойбище никогда не было, и относились к ней со всем уважением. За глаза называли «старухой», ну а как её называть? Дочь великого шамана, и лет её уже за сотню[229].

– Заходи, Ёнко! – крикнула она. – Другие пусть останутся, холода напустите…

Внук аккуратно открыл полог чума и вполз боком.

– Чего раскричались, спать бабушке не даёте? – спросила Неко, строго глядя на внука.

– Главный бык не встал, – наклонив голову, сокрушённо ответил Ёнко.

Главный бык, её бык, Еванде. Десять лет назад глупая похотливая важенка понесла от дикаря из тундры, но оленёнка сбросила в кусты и ушла. Неко сама нашла его по еле слышному плачу и принесла в свой чум. Слабенький был, чуть дышал. Думали уже принести его в жертву Илибембертя, но что-то ёкнуло внутри, расцветка показалась чуть странной, чуть темнее, дикая кровь проглянулась, и она оленёнка оставила. Еванде – «сирота» был слаб и еле вставал на ножки. Но за месяц Неко выкормила и выходила его, и ещё через два отдала его в стадо. Но Еванде, как настоящий «авка»[230], заходил к Неко. Мордой открывал полог и нагло влезал в дом к маме-оленихе.

Так прошёл год. А ещё через два Еванде возмужал, стал красавцем, завёл себе важенок и стал гонять быков, только копыта сверкали. Дикая кровь! Он и мужиков в стойбище мог шугануть. И только Неко оставалась для него непререкаемым авторитетом, матерью-оленихой. А она и не отказывалась, нет-нет, да и принесет своему выкормышу корку хлеба.

И через год Еванде встал во главе стада. А теперь, говорят, лёг.

Бабушка Неко торопливо тянула шерстяные носки, резиновые сапоги, надевала малицу и бормотала: «Что же с тобой, сынок? Кто тебя обидел? Сейчас мы разберёмся… Сейчас… Ишь!»

– Вчера он в гоне участвовал? – крикнула она, выходя из чума, в правой руке Неко держала веревку, кидать её она умела не хуже любого мужчины.

– Подрался вчера с молодым… – ответил кто-то.