Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

он будет существовать, если кто из нас тронет хотя одно перо или одну шерстинку из твоих ловушек», – клялись ещё совсем недавно манси перед охотой на морде медведя. Для северных жителей территория родового угодья – свята, это их дом. Для русских (украинцев, татар) дом – это изба, сруб, мазанка, квартира, а для северян дом – сотни и тысячи гектаров тундры и леса.

Что же получается?

А вот что! Живёте вы, живёте – и вдруг утром у себя в доме обнаруживаете неизвестных людей, которые лезут в ваш холодильник, готовят на вашей плите, при этом, ведут себя уверенно, даже нагло, считая, что и холодильник, и плита – как минимум общие. И если вы сами выгнать их не можете (а вы не можете), то остаётся обратиться в полицию (к государству) за помощью. А государство тоже заинтересовано в вашем холодильнике, и единственное, что оно может – заставить платить непрошеных гостей за убытки, причинённые вам и вашему «холодильнику». Вот отсюда такое требовательное, потребительское и неуважительное отношение ненцев и хантов к нефтяникам и газовикам – к тем, кто пришёл к ним в «дом» без спросу и копается в их «холодильнике».

Справедливости ради нужно заметить, что они сами когда-то так же пришли в чужой «дом» без спросу, и «хозяев» (сиртя и лопарей) так же не любили и, скорее всего, извели, а женщин забрали себе.

Сегодня есть существенные различия: нефтяники и газовики не претендуют на оленей, женщин и тундру. И уже не первый десяток лет во всех нефтегазодобывающих компаниях есть отделы по работе с коренными национальностями. Чтобы ханты и ненцы позволили работать на своих территориях, нужно с ними хорошенько договориться. И это не ящик водки, а это бензин – тоннами, снегоходы – десятками, электронная техника – без счёту, оружие – на каждого, сахар и мука – мешками. И не разовыми вбросами, а регулярными поставками. От водки они тоже не отказываются – слабы, но предпочитают не водку, а спирт, а если нет спирта, одеколон. Рыба в бассейне Пура и Оби в основном больна, и ханты, ненцы и манси почти поголовно заражены описторхозом. А описторхов, считают они, время от времени нужно травить, – паразиты живут в печени, – а спирт, по их мнению, – лучшее лекарство. Но правильный ненец сегодня не пьёт. И таких всё больше.

Значит, – продолжал рассуждать Шурка, – они столкнулись с лесными ненцами, с которыми ещё не сложились товарно-обменные отношения. Отсюда их вызывающее поведение: ведь мы для них – чужаки, вторгшиеся в их пространство. В таком случае, как ни посмотри, это не ненцы «бурые», а это мы – наглые и бесцеремонными. Однако изменить что-либо в наших отношениях в ближайшем будущем, скорее всего, не получится.

Тем не менее ненцы не всегда суровы к чужакам – иногда они проявляют снисходительность. Да и в целом живётся им в России неплохо: за последние сто лет их численность увеличилась с пятнадцати до пятидесяти тысяч, то есть более чем втрое. Это серьёзный прирост, учитывая тяжёлые природные условия, в которых им приходится жить.

По праздникам и в выходные они часто приезжают в города и посёлки – на рынок торговать рыбой. Выглядят при этом весьма колоритно: малица – куртка из оленьих шкур с капюшоном и рукавицами; поверх неё синяя ткань, расшитая традиционными узорами; цветной наборный пояс – ни, на поясе нож в ножнах; на ногах меховые сапоги – пимы. В праздники они приезжают на оленях.

И всё это маскарад. Продуманный образ, рассчитанный на «белого человека». Маркетинговый ход: чтобы мы обратили на них внимание. У кого вы купите мороженую рыбу – у обычного продавца в дублёнке или у ненца в малице, а? Ясно, у кого! Потому что ненец и хант знают в этом толк. Они точно скажут, где «есь рыпа».

Теперь что касается «настоящих» хантов…

Как-то Шурка побывал в гостях у друзей Гришки Бевзенко. Обычная, ничем не примечательная семья. И только потом узнал, что хозяйка – чистокровная хантыйка. Белобрысая, худенькая, с голубыми глазами и курносым веснушчатым носом, она скорее похожа на финку… или эстонку. Впрочем, тут удивляться нечему: ханты принадлежат к финно-угорской группе.

Много таких хантов и манси, которые уже давно живут бок о бок с русскими и придерживаются «русских» традиций.

А русские кто? А русские – это национально-толерантные славяне с финно-угорской же и тюркской примесями в крови (генетики отчаянно отрицают тюркскую составляющую), и именно толерантностью русские всегда отличались от других славян. Ибо по-другому нельзя, только все вместе – славяне, тюрки, финно-угры – мы и есть Россия. Коренные национальности нашей огромной страны.

А теперь, собственно, о гидрониме Тету-Мамонтотяй.

В Республике Коми есть речка, которая называется Мамон-Ю. Название переводится однозначно: «Мамонтова река». Слово «мамонт» мансийских корней: «манг онт» – «земляной рог». Кости мамонтов на Севере известны издревле. От манси слово пришло в другие финно-угорские языки (коми, хантов) и в русский. А уже из русского разошлось по всему миру. (Гордитесь, россияне! Мамонты – наши звери!)

Но озеро всё же не про мамонтов, ненцы мамонтов называли «земляными оленями» – «хор-я». Название озеро берёт от лесного ненецкого «Чет'ма то'дяй» – «Большущее озеро с местом выхода из воды». Вот и всё.

И всё же жаль, что Славкина догадка оказалась лишь догадкой. Было так романтично думать, что на этом замечательном озере когда-то давным-давно жили прекрасные звери – мамонты. Но… Нет. Не получилось, брат!

Lacrimosa dies illa. День слёз

Брата Шурка потерял зимой 2003-го. Страшная болезнь с ужасным и мерзким названием «панкреонекроз» забрала Славку навсегда, безвозвратно и безнадёжно.

Три кошмарные недели – четыре раза в сутки, каждые шесть часов, утром, днём, вечером и ночью – Шурка звонил в реанимацию, а оттуда с такой же регулярностью отвечали: «Состояние стабильно тяжёлое».

Три недели бессонницы.

Три недели неоправданных надежд и слёз.

И «приговор» врача. И раздражённый голос в телефонной трубке: «Кто?! Ярослав Александрович? Ребров? Десять минут как умер!»

Запаянный цинк, «груз 200», крик мамы, последняя горсть земли. И слова: «Он был для нас… Навсегда в наших сердцах… Мы всегда будем…» Мы тоже будем – не «всегда».

На прощании Шурка жаловался Колганову: «Он всё спрашивал, как будет без меня, если я уеду в Москву. А я?! Я как без него буду?!»

Ярослав был старше Шурки на четырнадцать лет, и близких отношений на протяжении Шуркиных двадцати пяти лет детства, отрочества и юности у них не сложилось. Слишком большая разница. Настоящее