Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

знакомство началось в девяностом, в Северном, когда Шурка сбежал на Север, и продлилось почти тринадцать лет. За это время Ярослав сумел стать Шурке не только настоящим братом, но и непосредственным начальником, и товарищем по работе, и, наконец, просто другом.

А ещё сторожем.

И сказал Господь Каину: где Авель, брат твой?

А он сказал: не знаю, разве я сторож брату моему?

(Бытие, 4; 8–9)

А Слава был…

Колька Колганов умер через два месяца после Славки, на День геолога. Варя Колганова, всхлипывая, сказала Инне и Шурке: «Позвал его Слава»…

Сам Шурка после смерти Ярослава недолго оставался на Севере. Всего четыре года, которые без брата показались одним долгим, тягучим пасмурным днём. Душно стало без него. Душно и тошно.

Весной 2007 года Шура покинул Крайний Север навсегда.

Он сбежал на Север в двадцать пять, а уехал в сорок два. Семнадцать долгих лет. А всего-то и хотел, что пересидеть семейные невзгоды…

2003–2025, Ноябрьск, Долгопрудный

Песни северного ветра

Предисловие автора

Вот уже пятнадцать лет я собираю резные фигурки Тобольской фабрики художественных косторезных изделий. Симпатичные, оригинальные, трогательно-бережные к северной культуре. Мастера фабрики изготавливают то, что в международной традиции называется «нецке» – миниатюрные скульптуры, произведения декоративно-прикладного искусства, небольшие резные брелоки. Но это наше «нецке». Про наш Север. И резали их изначально из рогов лося, оленя и даже бивня мамонта. Сегодня используют более дешёвое сырье – цевку (трубчатой кости крупнорогатого скота), но это совсем не обесценивает изделия.

Я люблю разглядывать эти фигурки и придумывать для них истории. И однажды решился их написать. Специалист-этнограф обязательно найдёт в них кучу несообразностей, неточностей, некорректностей. И будет прав. Я не претендую на документальную, теологическую и этнографическую точность. Но я прожил на Севере семнадцать лет, пять из которых провёл в тайге и тундре на полевых работах. Встречался с настоящими людьми Севера: лесными ненцами и хантами. И постарался, как в зеркале, отобразить и свою любовь к нецке, и свое глубокое уважение к людям Севера, и своё благоговение перед самим Севером.

Песнь первая. С рыбалки

Ёнко просыпался с трудом, мычал и отбивался. Вчера они с братом уговорились утром пойти на рыбалку, он помнил, но так сладко спалось. Но упрямый Хасавато теребил брата за плечо и шипел: «Вставай, вставай, засоня! Весь муксун уйдёт!»

Ну, куда он уйдёт? Куда уйдёт этот муксун? В зимних ямах он ночует.

Но вчера в протоке поставили сеть, и надо идти снимать рыбу, – мама просила рыбы, – а день в марте короткий, ещё оленей гнать. Ох-хо-о!

Ёнко присел и поёжился, за ночь чум выстыл, и мороз цеплял за нос, как щенок мелкими зубами. Ёнко натянул пимы, резко поднялся, встал, топнул ногами и рывком кинул на себя малицу. Ух, холодно!

Под светом луны братья по вчерашней тропе дошли до протоки. Проруби за ночь взялись льдом толщиной в три пальца, и вход пошли пешни. Оббив прорубь, братья взялись за веревку. Откидывая куски намёрзшегося льда, обжигая пальцы, они тянули и тянули, пока в сети не вдарило… Братья переглянулись: муксун? Веревка заходила. Муксун! Точно! Вот он! Один. Второй. Третий! Да какие! Жирные! Широкобокие! Ох, хороши муксунчики! А между ними билась мелочь, штук двадцать-тридцать сырков-пыжьянов разных. Вот спасибо тебе, Нум![220] Вот спасибо! Не забываешь нас, бедных!

Мерзлые пальцы, подрагивая от азарта, выбирали рыбу из сети. Леска резала пальцы, кровь капала на снег. Не беда! До свадьбы заживёт! В соседнем стойбище две сестры-красавицы, Хасавато хитро подмигнул Ёнко! Как, мол, брат? Хорошо, брат, – покивал Ёнко.

Пока разбирали сеть, над горизонтом всплыло оранжевое мглистое зимнее солнце – это бабушка Хаер[221] взошла. Но ни капли не потеплело. До весны бабушка не греет. Мороженую мелочь свалили в мешок и бросили у реки, мать днём заберёт на оленях, а сами, насадив муксунов на пешню, двинулись к чуму.

Широко вышагивали они в ногу. Взвихрялся под пимами искристый снег. От стойбища на помощь примчался круглохвостый Сэвтя и взялся скакать между ног. Без него не обошлись бы, сына Нга[222]!

Ёнко, шёл вторым и улыбался. Не зря они поднялись в такую рань! Нет, не зря! Будет у них на завтрак уха. Жирная, вкусная, наваристая. Ёнко зажмурился, а рот наполнился густой тягучей слюной.

Хасавато тоже улыбался. Но думал он не о еде. Не будет теперь у мамы болеть желудок. Не может мама есть мясо. Вот уже два года маму спасает только рыба.

Песнь вторая. Великий бог Илибембертя

Илибембертя[223] вышел из Небесного чума, огляделся. Светила луна, падал редкий снег. Великий бык Севера[224] выдохнул северным сиянием, встряхнул седой шерстью, и снег пошёл гуще. На расстоянии двух световых лет Илибембертя заметил своего божественного оленя Ильбеца[225], пасущегося на ягельниках пятого неба. Илибембертя вложил в рот пальцы, громко свистнул, раскрутил лассо, кинул, веревка накрепко обхватила луноподобные рога Ильбеца, олень захрапел, вставая на дыбы, замотал упрямой башкой, упёрся для приличия, но быстро сдался. Ильбеца знал, грядёт великий переход. Олени и ненцы, почувствовав весну, готовятся к переходу на Великий Север Я'вмал. Каслание![226] И впереди на божественном Ильбеца всегда летит сам великий бог Илибембертя. Так придумал создатель Нум!

Старый Пуйне из семьи Езынги, в которой сотня кочевников, десятки чумов и нарт, тысячи оленей, – вышел из чума, вгляделся в тёмное небо, втянул плоским широким носом воздух… и с чувством выдохнул. Ах, хорошо! Весна! Нет-нет, ещё не скоро, но запах уже слышится. Пуйне улыбнулся беззубой, кривой улыбкой. Молодые не умеют чувствовать весну, нет. Девок за дневной переход они чувствуют, запах варёного мяса, кровь убитого зверя, водку, а весну им не почувствовать, не-е-е-ет. Нужно быть старым, дряхлым и больным, без женщин и водки, только тогда можно почувствовать весну. Пуйне зажмурился. Ах, как хорошо! Год зимы прошёл, и снова в поход. Каслание! Северному народу нельзя стоять на месте. Все время – движение. Или олени съедят всю тундру, и злой южный ветер, костлявая бабка Нга-Няме, добравшись до песка, превратит всё вокруг в голую пустыню. Пуйне слышал от геологов, что где-то далеко-далеко на юге есть великие пустыни, и нет там ни капли воды, и даже большое озеро Арала-море пересохло. «Крала-кума» – говорили геологи. Пуйне слушал и морщился, он не хотел песка, Пуйне не нравились песок и пустыня. Пуйне нравилась