Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

Пуйне вдруг засуетился в мыслях: надо бы осмотреть оленей, подлечить быков, решить, кого усадить на нарты, пощупать олених-важенок – скоро отёл, как бы бестолочи-важенки не побросали телят. Но как засуетился, так тут же и успокоился – да ладно! Нормальная молодёжь выросла, зря он наговаривает, хорошая, ловкая, сама всё знает, ей только нужно сказать «когда», а это его долг.

Пуйне похлопал рукавицами, поправил малицу, выдохнул и вдруг, несмотря на преклонный возраст, ловко, низко и глубоко поклонился на восток, пропев: «Илибембертя-а-а-а, помогай. Помогай, Илибембертя-а-а-а-а-а-а».

Секунду ничего не происходило, но потом вспыхнуло, переливаясь, северное сияние, пушечно громко треснул на реке лёд, беспокойно взвыли собаки – слуги подземного Нга, и подслеповатые глаза Пуйне узрели: прямо с неба верхом на лунорогом Ильбеце вместе с хлопьями снега спускается сам Илибембертя – хранитель оленей и ненцев. Молодое круглое лицо великого бога улыбалось, и у Пуйне сладко затеплилось сердце… Ну вот… Кто бы сомневался? Илибембертя с нами! Каслание! Великий переход на Север начинается!

Песнь третья. Вот осётр!

Здоровый осётр! Прямо здоровенный. Килограммов на двадцать – двадцать пять.

Вадё бросил хвост рыбины, присел прямо на лёд и закурил. Нга, скоро «Примы» не найти, что тогда курить? Вадё пожал плечами. Дорого всё стало – страсть. Шибко дорого. Вадё вдыхал горький, въедливый дым и глядел на улов. Не ожидал он такого. Знал бы, снегоход не бросил. Старенький он, снегоход-то. Еле дышит. Ещё батин. У других давно «ямахи», а у Вадё «Буран».

Но, ладно, теперь всё пойдёт по-другому. Поймал Вадё удачу за хвост, как этого осетра. Он как увидел в глубине белое, отсвечивающее внутренней стороной ракушки брюхо, аж руки затряслись. Никогда! Никогда он в свою сеть не ловил такой рыбины. И хорошо, что осётр уже снулый был, иначе б никогда не вытащил. Багра нет, один топорик. Леску осётр всю перекрутил, на веревку намотался и удушился. Только потому и удалось выволочь его на лёд. Да и то прям по локоть в воду за ним, за жабры тянул, еле вытянул. Вадё засмеялся. Вспомнил, как два раза громко пукнул, пока тащил. Он затянулся ещё раз, выкинул окурок, поднялся и обошёл вокруг осетра.

Да, здоров. Сколько за него можно взять в Мужах? Рублей 200–250 за кило перекупщики дадут? Больше вряд ли. Осетра ловить нельзя. Дык, а куда его? Сына Нга! Сетку порвал, сам издох, куда его теперь, кроме перекупщиков? 200–250… А может, 300?! Да, точно 300! 300, не меньше! 300 да 20… 6000! Ё… 6000 рублей! Телефон наконец куплю… Есть модель BQ 2430 Tank Power, всего за 4000, зато не бьётся и аккумулятор сильный. А на 1000 куклу старшей купить! Близняшки перебьются, титьку ещё сосут. Но дорого, за 1000-то… А чего дорого? Дочка же, Еля… красавица. Точно куплю! И пусть тогда попробует жена назвать его неудачником. Пусть попробует!

Вадё надел рукавицы, схватил рыбу за хвост и поволок… То-то Еля порадуется… То-то запрыгает… А жена… Пусть теперь над свои братом смеётся. Мясо оленя в Мужах продал, напился, и все деньги вытащили… Вот кто неудачник-то! Вот, кто…

Вадё тащил волоком осетра, а с неба на него взирал великий Илибембертя, и сердце великого бога сжималось от тоски и жалости. Бедный его народ! Бедный… Телефон… Кукла… Хранитель оленей раздражённо крякнул, встряхнулся, свистнул белоснежного Ильбеца, вспрыгнул на него и помчался, круто забирая в небо. Бедный народ, но гордый!

Вадё глянул на горизонт, где ярко вспыхнула кроваво-зелёная лента северного сияния, вытер нос, выдохнул, и, затянув песню про трёх оленят, потащил осетра к снегоходу на берегу… Было ему весело и счастливо, аж в носу щекотало.

Няхарако ӈавками' Маней лэтамбидмэй',

Няхарако сулякоми' Маней вадабидмэй'…

(Трех моих ручных оленят

Я охраняю.

Трех моих оленяток

Я сам ращу.

Мои ручные оленята

Еще очень малы,

Без матери-оленихи

Они растут.

Самостоятельно ягель добывать

Они умеют,

Уху из белой рыбы очень любят.

Три моих хороших оленя

Пусть подрастают,

Сил резвости

Пусть набирают!)

Песнь четвёртая. Вера, надежда и любовь…

Маяне вышла на дорогу на Нарьян-Мар.

Ну, как дорогу… Летнюю тропу, зимнюю лыжню, на нартах и оленях, или пешком. Так её Пётр и ушёл на войну. Так ушёл и так обещал вернуться. До войны они прожили ровно год. Панико родился в мае, Петя всё шутил: «Ты у меня как важенка, в мае оленёнка принесла!» А в сентябре пришла повестка. Много их тогда с Севера ушло, говорили пять тысяч.

Маяне всмотрелась в горизонт. Нет… никого нет. Каждый день она так выходит с утра на тропу, каждый день выносит на встречу своему мужу его огромный кисет. Она помнила, как все над ней смеялись: «Ты зачем такой огромный кисет мужу сшила? Столько табаку на всём стойбище не найдётся!» Но она не расстраивалась и не обижалась, она любила своего Петра, шибко любила. Любила, когда он забивал в трубку табак, раскуривал, садился на нарты, хитро прищуривался своими раскосыми глазами, внимательно рассматривая её и спрашивал: «Маяне, откуда у тебя такие глаза чёрные? Верно черники объелась, испачкалась. Иди помой глаза». Она смущалась, а он хохотал. А потом обнимал и вёл её в чум…

Панико умер в декабре, в аккурат битва под Москвой была. Маленький, он метался по лежанке, и жар съедал его. Она молилась старухе-покровительнице Я-небя[227], молилась верховному Нуму, молилась подземному Нга, даже русскому Микулай-йирико[228] молилась, русские говорили, что он чудотворец. Никто не помог. Ни русский врач, ни местный шаман. Панико умер. Шаман тогда сказал, видимо, тяжело Петру на фронте, и Нга вместо Петра забрал его сына. Маяне плакала-плакала, а потом началось каслание, и стало некогда плакать. Она вернулась к отцу, нужно собирать чум, следить за глупыми оленихами-важенками, чтобы не бросили своих оленят, а если бросят, нужно вести их в чум, а потом сажать на нарты, кормить из соски. И она забыла свою боль. Но не совсем. Разве можно забыть смерть своего оленёнка?

А весной в стойбище пришло письмо от Петра. Печатными русскими буквами он писал, что у него всё хорошо, он жив и здоров, но чуть не умер от «контузии» (Маяне потом вызнала у русских,