Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

высотой. Ванька туда собрался с друзьями-альпинистами, коих в Северном, совершенно равнинном посёлке, в те времена было удивительно много. Взять того же Колю Ложкарёва. Николай «коллекционировал» самые высокие вершины материков и континентов: Эльбрус, Килиманджаро, Аконкагуа, Мак-Кинли, Косцюшко… С Эверестом у него не задалось, а так даже в Антарктиде побывал на Массиве Винсон. Шурка, было дело, пару раз провожал Николая в горы – от Ваньки из Москвы, случайно оказавшись в командировке. Чуть талисманом не стал: если Саныч проводил и выпил напутственную рюмку, то всё будет ништяк. Всё и было «ништяк». А вот на Эверест не проводил…

Сам Ванька – тоже конченый альпинист. Взгляд блуждающий, лицо обгоревшее, за дверью рюкзак размером с хозяина. Он даже песни туристские под гитару пел.

Мы рубим ступени. Ни шагу назад!

И от напряженья колени дрожат…

В 80-х Шурка уже видел таких.

Короче, в двухтысячном команда из Северного во главе с Ложкарёвым, собравшись на Пай-Ер, решила прихватить с собой и Шурку.

На полярном Урале Шурка уже бывал, на Хальмер-Ю, но тогда стояла ранняя осень, и снег только-только начинал ложиться на сопки. Однако полярный Урал зимой – испытание суровое, к нему вот так, встав утром в воскресенье в семейных трусах, обычный человек не готов. Даже если у него имеется опыт зимних полевых работ. Даже если он тренируется. Даже если начисто безумен. Но Шурка, которому без полевых работ в жизни на Севере стало чего-то не хватать, согласился. Тем более разговоры о лыжном переходе со Славкой из Северного в Салехард (была такая у старшего завиральная идея) так разговорами и остались.

Ванька вызвонил Реброва за месяц до отъезда на Пай-Ер и спросил: «Саныч, ты умеешь ставить палатку на леднике? А ночевать в ней? Нет?! Надо учиться!»

Надо так надо… А где, спрашивается, в равнинном Северном можно взять ледник?

Рассмотрев вопрос со всех сторон, парни логично предположили, что большое озеро вполне может его заменить.

Рядом с Северным три больших озера.

На севере, в километре от посёлка Кан-То – большое, точно подходящее, но восходители его вычеркнули сразу, слишком близко от посёлка – никакого экстрима.

В одиннадцати километрах от посёлка располагается уже известное озеро Белое – длинное, узкое, с высокими берегами. Однако горный ледник подразумевал большие открытые пространства, к тому же, как помнится, у Шурки были свои особые отношения с этим озером зимой. И Белое тоже вычеркнули.

Оставалось третье, с загадочным названием Тету-Мамонтотяй. Что сие название означало, не знал никто. Одно было известно, что «то» по-ненецки – «озеро». Как-то Славка, выпендриваясь перед девушками из краеведческого музея, уверял, что название переводится как «озеро, через которое мама переправлялась на мамонте, и мамонт сломал себе ногу».

Располагается озеро в восьми километрах к югу от посёлка, на болотистой равнине. Огромное – восемь километров на четыре – оно практически полностью лишено человеческого внимания. Лишь зимой редкие рыбаки заезжают за щукой, а летом туда и вовсе не добраться.

На Тету-Мамонтотяй они и решили идти ставить палатку на «ледник».

Утро в намеченную субботу выдалось настоящим зимним праздником – чуть ниже двадцати, солнце на снегу, и тишина.

Читатель, наверное, обратил внимание, что многие события в книге происходят в «прекрасное морозное солнечное утро» или в «солнечное, тихое, по-апрельски тёплое утро», что означает только одно: в «метель и пургу» на Севере геройские подвиги совершают только работники «Латдорстроя» – остальные для подвигов выбирают более подходящую погоду.

Так вот. То субботнее февральское утро было, как из зимней открытки: мороз, солнце, и ни малейшего движения воздуха. Парни с двумя комплектами лыж, двумя большими рюкзаками – в рюкзаках спальники, палатка, валенки, смена одежды, еда, термосы, примус, бензин (бензин! запомнить) и спирт («Спирт мы, Саныч, берём на крайний случай, исключительно в медицинских целях!») – дожидались машину Ванькиного друга.

Друг приехал в девять. Будущие восходители распихали лыжи и рюкзаки по салону и багажнику, сели и поехали на каэску – компрессорную станцию Газпрома, расположенную в километре к югу от посёлка, на промзоне. Приехали к краю леса, оттуда в сторону болота тянулась лыжня: нормальные люди на нормальных лыжах делали нормальные лыжные прогулки по лесу, доходили до болота, разворачивались и усталые и довольные возвращались домой. Но это не про Шурку с Ванькой! Этим – дальше.

Выгрузившись, они переоделись, встали на лыжи и потихоньку пошли.

Что хорошо в лыжном туризме – да и в альпинизме тоже – никто тебя не гонит. Основной девиз: «поторапливайся не спеша» (или, как говорят танзанийские горные гиды: «поле-поле»). Бегать – не то чтобы не надо, бегать – крайне вредно. Сначала ты быстро идёшь, потом сильно потеешь, потом немного продует, потом слегка замёрзнешь, а потом… всё – «кирдык»! Переохлаждение на высоте – вещь опасная. И дышать интенсивно на морозе тоже вредно, тем более в горах. В теории альпинист-лыжник должен быть сухим, с несбитым дыханием, спокойным и уверенным. Но то в теории…

Минут за пятнадцать-двадцать парни перебрались на другой край леса. Лыжня, круто завернув, весело убежала обратно, а они встали на редколесье перед болотом. Рям – так называется подобное ландшафтное образование: уже не лес, но ещё и не болото. И это плохо. На болоте в феврале наст плотный – иди как по шоссе. В лесу снег рыхлый, его, не задумываясь, нужно тропить. А на ряме он то глубокий и рыхлый, а то глубокий и с тонким настом: сплошное мучение, всё время в напряжении, не знаешь, когда и где провалишься. Тропить нужно по очереди, один идёт, проваливаясь, второй следом, первый выдохся – второй встаёт на его место.

Первым пошёл Шурка. Метров через двести уступил Ваньке. Теория, как ей и положено, не работала – взмокли оба. Следующие триста метров шёл Ванька. Потом ещё сто – Шурка… и они выгреблись на болото. Дальше пошло веселее.

Погода стояла не просто хорошая, погода была отличная! Воздух прогрелся до плюса, штиль, яркий, бесконечно яркий белый снег, слепящее солнце, звенящая тишина и полное спокойствие. У Джека Лондона это называлось «White silence» – «Белое безмолвие».

Через два часа встали перекусить и попить чаю. Сидеть на болоте не на чем – перекусывали стоя, только рюкзаки сняли. Да и не рассидишься, воздух прогревается только сверху, понизу придавливеат мороз – и ноги без движения в лыжных ботинках застывают за двадцать минут до полного окоченения. Перекусили и двинулись дальше, впереди ещё один перелесок – и снова тропить.

В движении они