От крестьянок до цариц. Женщины в истории России - Лиз Грюэль-Апер

Наследство

Дочери

Закон остается неизменным: сыновья в приоритете, дочери наследуют только в случае отсутствия сыновей. Закон 1497 года гласит:

«Если человек умирает без завещания и у него нет сыновей, все его имущество и земля переходят к дочери; если нет дочери, они переходят к ближайшему родственнику (из его клана)».

Таким образом, дочери наследовали после сыновей, но до родственников мужского пола[541]. В XVII веке прослеживается тенденция к тому, чтобы дочери наследовали так же, как и сыновья (1628, 1631). Приданое выделялось дочери вне зависимости от перспективы замужества. Как и братья, сестра могла распорядиться им после раздела имущества или после смерти отца: таким образом, приданое примерно соответствовало доле наследства (на это повлияло византийское право, в котором сыновья и дочери получали одинаковую долю наследства). Однако наследование недвижимости для предполагаемого наследника зависело от государственной или военной службы. Поэтому дочери могли лишиться наследства, если отказывались выплатить компенсацию в виде крестьян-рекрутов. Поскольку дочь представляла в этом случае род отца, зять брал фамилию дочери[542].

Вдовы

Вдовы с детьми наследовали все. Вдовы без детей не наследовали материальное имущество: наследство переходило потомкам или родителям, а если их не было, то государству (1627). Ранее вдовы пользовались имуществом в рамках узуфрукта. Приобретенное имущество было совместной собственностью и, следовательно, переходило к оставшемуся супругу.

Закон 1627 года гласил, что «жена умершего имеет право на четверть имущества, плюс ее приданое. Она не имеет права на наследственное имущество мужа, но имеет право на приобретенное имущество»[543].

Положение вдовы особенно поразительно. Она была опекуном своих детей и их имущества. Если у нее были сыновья, она часто оставалась главой семьи не только до совершеннолетия детей, но и до своей смерти, полностью заменив отца.

В XVII веке, во время переписи города Дмитрова в 1624 году, дома вдов были записаны как их собственность. Например, «дом вдовы Матрены, жены… и сына ее Феди…»[544].

Значимость прав матери-вдовы на наследство мужа ослабляла родственные связи по мужской линии. Жена из другой семьи (другого рода), нежели родня мужа, не имела опекуна, сама управляла поместьем мужа, заменяла отца для детей.

В результате боярыни или великие княгини могли получить после смерти мужа целое состояние. После кончины супруга, князя Дмитрия Донского, Евдокия получила большое наследство и стала наставлять сыновей. Феодосии Морозовой, второй жене Глеба Морозова, досталось после смерти мужа значительное состояние (1662). Судя по описанию Аввакума, у нее было 300 слуг, 8000 крестьян, а разъезжала она в дорогой карете, за которой шли две или три сотни крепостных[545]. Эти женщины могли свободно проживать свои страсти или увлечения[546]. Они полноправно участвовали на собраниях бояр как главы семьи; и могли взять в свои руки бразды правления государством.

Когда в 1389 году Дмитрий Донской, великий князь Московский, почувствовал, что смертный час уже близок, он послал за женой, великой княгиней Евдокией, и сыновьями, приказав им во всем слушаться мать. Завещание невестки Евдокии, Софьи Витовтовны, дочери князя Литовского, доказывает, что после смерти мужа она была самой крупной землевладелицей в России того времени.

Елена Глинская, вдова великого князя Василия III, железной рукой удерживала регентство в течение пяти лет, и ее врагам удалось избавиться от нее только через убийство. Эти женщины могли навязать сыновьям, даже царям свой матримониальный выбор[547]. Будучи великими княгинями, они могли иметь на службе послов и бояр. За редким исключением женщины, игравшие значительную политическую или семейную роль, были вдовами с сыновьями. Тот факт, что вдова – мать сына или сыновей – сохраняет власть главы семейства, на протяжении всей истории и во всех социальных слоях является одной из характерных черт российского общества[548].

Уголовный кодекс

Уголовный кодекс не ставил женщин в невыгодное положение. Он не давал мужчинам права убивать свою жену, как ошибочно утверждали некоторые источники того времени. Убийство жены, если она не была виновна (в прелюбодеянии), приравнивалось к убийству мужчины и каралось смертью. Если жена была виновна (например, в краже), муж подвергался телесному наказанию. Если жена совершила прелюбодеяние, муж имел право высечь ее. Таким образом, убийство жены, даже за прелюбодеяние, считалось преступлением, за которое муж должен был заплатить (данные Коллинза о праве мужа мучить изменившую ему жену, следовательно, ложные).

«Домострой»

Вернемся к «Домострою», о котором мы говорили во введении книги как о настоящем темном пятне в нашей теории. С ним связано множество легенд и мифов, которые, возможно, долгое время служили своеобразной ширмой. Первые негативные мнения о тексте, а главное – об эпохе, появились в трудах западных путешественников того времени. Так, Зигмунд Герберштейн[549] в одном печально известном пассаже утверждал, что русским женщинам той эпохи нравились побои, любовь мужа измерялась количеством ударов, которые они получали от него[550]. Недостоверная небылица, которую невозможно проверить.

Поцелуйный обряд, о котором сообщает Григорий Котошихин[551], кажется более правдоподобным: когда в доме боярина устраивался пир, мужчины и женщины трапезничали отдельно. Гости-мужчины видели супругу хозяина только по его настоянию и лишь если он сам хотел оказать им эту честь. В этом случае жена появлялась в трапезной и занимала почетное место, а хозяева собирались у дверей. По одному они подходили к ней. Она кланялась гостю в пояс, а он кланялся ей в ноги, затем получал из ее рук чашу с водкой, выпивал ее, целовал хозяйку дома в щеки, снова кланялся ей в ноги и уступал место следующему человеку. После того как обряд был совершен с каждым из гостей, супруга хозяина удалялась в свои покои, где принимала жен гостей.

Этот обряд, чуждый нашим современным убеждениям из-за языческого налета, кажется не столько доказательством отстранения женщин от общественной жизни, сколько простым свидетельством того, что мужчины и женщины ели отдельно друг от друга, что встречалось во многих примитивных цивилизациях. Более того, этот обычай свидетельствует о большом почтении по отношению к хозяйке дома, которой мужчины кланялись в ноги, тогда как та кланялась лишь до пояса.

Но вернемся к «Домострою». В России XIX века в восприятии прогрессивных кругов это произведение стало символом консерватизма во всех его ретроградных проявлениях. Такие писатели, как Иван Тургенев, Лев Толстой и Максим Горький, вспоминали из всего «Домостроя» лишь отцовский кнут, «варварское представление о женщине и браке», жестокость хозяина. Произведение часто цитировали и воспринимали, как правило, как помеху для прогресса, эволюции в русском обществе; оно стало даже символом реакционности. Возвращаясь к тексту произведения, признаться, довольно скучному, нам нечасто приходилось его читать, и призывов бить жену там не