Непорочная вдова - Виктория Холт

Он не возразил; он лежал, глядя на нее, и она подумала, каким беззащитным он выглядит: высокомерие исчезло, а его обычно румяные щеки побледнели. Она почувствовала к нему огромную нежность и сказала себе: «Как я люблю его! Больше всего на свете. Больше своих детей, больше своей гордости».

Он осознавал ее чувства, и даже сейчас, в своей слабости, наслаждался властью над ней.

— Я буду ухаживать за тобой, пока ты полностью не поправишься. Я не позволю ни одной другой женщине войти в эту комнату.

Его губы дрогнули в слабой улыбке, и она подумала, что он вспоминает первые дни их отношений, когда находил ее более желанной, чем сейчас.

Он попытался приподняться, но был очень слаб, и при движении гримаса боли исказила его лицо.

— В боку, — ответил он на ее немой вопрос, и, когда он откинулся назад, она увидела капли пота, выступившие на его гладком лбу и переносице его красивого носа.

— Я позову врачей, — сказала она. — Я пошлю за доктором Паррой. Я верю, что он лучший в стране.

— Я чувствую себя в безопасности... с тобой, — сказал Филипп, и губы его криво усмехнулись.

— Ах, Филипп, — мягко произнесла она, — у тебя много врагов, но тебе нечего бояться, пока я здесь.

Казалось, это утешило его, и она с ликованием сказала себе: «Он радуется, что я здесь. Мое присутствие утешает его. Он знает, что я защищу его. На время он любит меня».

Она улыбнулась почти лукаво.

— Теперь ты не считаешь меня безумной, Филипп?

Она взяла его руку, лежавшую на одеяле, и он слабо пожал ее в ответ, ибо чувствовал сильную слабость.

Она подумала: «Когда ты станешь сильным и здоровым, ты снова будешь насмехаться надо мной. Ты попытаешься убедить их, что я безумна. Ты попытаешься заточить меня в тюрьму, потому что хочешь мою корону только для себя. Но сейчас... я нужна тебе, и ты любишь меня, хоть немного».

Она улыбалась. Да, он забрал всю ее гордость. Когда-то он любил ее ради короны; а теперь любил ради безопасности, которую ощущал в ее присутствии.

«Но я люблю его всем своим существом, — напомнила она себе, — так что мне неважно, по какой причине он любит меня, лишь бы любил».

Она встала и тут же послала за доктором Паррой.

Никто другой не должен приближаться к нему. Она сама будет ухаживать за ним. Она запретит всем другим женщинам входить в эту комнату больного. Теперь приказывать будет она. Разве она не королева Кастилии?

***

Прошло четыре дня, прежде чем доктор Парра добрался до Бургоса, и к тому времени жар у Филиппа усилился. Он уже совершенно не осознавал, где лежит и кто за ним ухаживает. Бывали дни, когда он вовсе не говорил, лежа в забытьи, и другие, когда он бессвязно бормотал.

Хуана оставалась в комнате больного, твердо держась своего решения, что никто, кроме нее, не должен прислуживать ему. Он не принимал пищи, лишь изредка делал глоток питья, и Хуана не позволяла никому подавать его, кроме себя самой.

Никто не мог быть спокойнее, чем она в то время. Вся истерия исчезла; она передвигалась по комнате больного как самая расторопная сиделка и все время молилась о выздоровлении Филиппа.

Но после семи дней лихорадки его состояние начало стремительно ухудшаться, и доктор Парра распорядился поставить ему на плечи кровоносные банки и дать слабительные. Эти предписания были выполнены, но больному не стало лучше.

Теперь он впал в летаргию, из которой его невозможно было вывести; лишь время от времени он стонал и прикладывал руку к боку, что указывало на то, что он испытывает боль.

Утром 25 сентября того, 1506 года, на его теле выступили черные пятна. Врачи пребывали в недоумении, но теперь по всему дворцу крепли подозрения, что в тот день, когда Филипп, разгоряченный игрой, попросил пить, он выпил нечто большее, чем просто воду.

Поползли шепотки: «Кто принес питье?» Никто не мог сказать наверняка. Возможно, Филипп помнил, но был слишком слаб, чтобы говорить.

У Филиппа было много врагов, и величайшим из них был Фердинанд, которого вынудили отказаться от прав на Кастилию. Фердинанд был далеко, но люди вроде Фердинанда не совершали подобных деяний собственноручно; они находили других, кто делал за них грязную работу.

Вспомнили, что незадолго до того, как Филипп занемог, в Бургос прибыл посланник Фердинанда, Луис Феррер. Но об этом предпочитали помалкивать, ибо, если Филипп умрет, а Хуану признают безумной, то Фердинанд, несомненно, станет регентом Кастилии.

Поэтому лишь тайком люди спрашивали себя, кто отравил Филиппа Красивого. Публично же говорилось, что он жестоко страдает от лихорадки.

***

Он был мертв. Хуана не могла в это поверить. Врачи сказали, что это так, но этого не могло быть.

Он был так молод, всего двадцати восьми лет от роду, и был так полон жизненных сил. Это невозможно.

Они окружали ее, говоря о своей скорби, но она не слышала их; она видела только его, не таким, каков он был сейчас, лишенный жизни, а молодым, красивым, насмешливым, полным радости бытия.

«Он не умер, — твердила она себе. — Я никогда в это не поверю. Я никогда не покину его. Он останется со мной навеки».

Затем она подумала: «Теперь я могу оставить его себе. Я могу прогнать их всех. Я — правительница Кастилии, и нет никого, кто встал бы рядом и попытался вырвать у меня корону».

Они плакали; они говорили, что страдают вместе с ней. Как глупы они были! Словно они могли страдать так, как страдала она!

Теперь она выглядела по-королевски. На ее лице не было и следа безумия. Она была спокойнее любого из них.

— Отнесите его в зал, пусть он покоится там для прощания, — сказала она. — Оберните его в горностаевые мантии и наденьте на голову украшенный драгоценностями берет. Он будет прекрасен в смерти, как был прекрасен в жизни.

Они повиновались ей. Они завернули его в мантию из горностая на подкладке из богатой парчи; возложили на голову украшенный драгоценностями берет, а на грудь положили бриллиантовый крест. Его поместили на катафалк, покрытый золотой парчой, и снесли в зал. Там был установлен трон, и его усадили на него так, словно он был еще жив. Затем зажгли свечи, и монахи запели скорбные песнопения в зале