Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

даже Испании. Император не был столь силен, чтобы провести централизацию. При этом курфюрсты были достаточно сильны для того, чтобы задуматься о существенном расширении своей самостоятельности[780]. Формально речь не шла, конечно, о роспуске империи и формировании на ее месте национальных государств. Империя просуществовала до начала XIX в. Но реально князья стремились к проведению независимой политики и к расширению финансовой самостоятельности, которой препятствовала Церковь. Уходившие в Рим деньги уже не могли использоваться для укрепления местных армий. И наиболее серьезным вызовом в этом смысле стало распространение индульгенций. Платежеспособность населения была не безграничной. Если человек покупал себе отпущение грехов у Римской церкви, он не мог, соответственно, купить что-то иное. Это влияло на размеры товарооборота и развитие бизнеса. И возможность собирать налоги для князей становилась меньше. Бюджет папы и бюджет князя вступали в конкурентную борьбу за ограниченный объем ресурсов, что неизбежно должно было породить напряженность в отношениях. «Князь мечтал стать единственным императором и папой в своей стране»[781].

В Германии тех лет полагали, что «центнеры немецких денег перелетают с легкостью перьев через Альпы и что ни один исполин, даже сам Атлас, не был бы в состоянии перетаскивать такие массы денег»[782]. Курфюрст Фридрих Саксонский из опасения утечки денег вообще запретил агентам по продаже индульгенций действовать на своих землях[783]. Именно в этой ситуации и появился Лютер. С одной стороны, его выступление против индульгенций и нравов, царивших в Церкви, напоминало действия проповедников прошлого, о чем говорилось во второй главе. Лютер противопоставлял искреннюю веру формальному богослужению. Он опирался на просвещенное бюргерство, не желавшее послушно следовать за священником и имевшее собственное мнение о религии. Но с другой стороны, амбициозный августинский монах оказался в политической среде, какой не было ни у Арнольда, ни у Гуса, ни у Савонаролы. Помимо бюргерства, он с самого начала получил другого союзника – курфюрста со всем тем военным аппаратом, который находился в его руках. Как-то раз реакцию Лютера на продажу индульгенций остроумно сравнили с реакцией руководителя провинциальной торговой фирмы на агрессивные методы продаж, практикующиеся столичными конкурентами[784]. Думается, правильнее все же говорить в этой связи не о Лютере (для которого на первом месте были вопросы веры), а о князьях, но, по сути дела, сравнение это довольно точное.

Таким образом, можно сказать, что успех реформации в XVI в. определялся не только талантами Лютера, Кальвина, Цвингли, Буцера, Меланхтона, Эколампадия. Реформация побеждала, когда она была угодна высшей власти, правителям и королям[785]. Протестантизм представлял собой не только форму духовного поиска. Он еще и легитимизировал суверенитет курфюрстов. Если религия не нуждалась в римском папе, то исчезала потребность платить ему деньги. А если император оставался верным католиком, то исчезала и потребность подчиняться императору. Старая феодальная легитимность, основанная на иерархии, разрушалась новым представлением о легитимности, возникшим на реформационной волне и основанным на суверенитете[786].

Естественно, любой государь Нового времени, а не только германский, должен был всеми способами концентрировать ресурсы для построения армии нового типа. Поэтому «эффективное управление требовало ограничений вмешательства папы, отстаивая законодательное право власти внутри страны взимать налоги, выступало против церковных привилегий и освобождения церкви от налогов. Все эти процессы еще до 1500 г. начались во всех государствах Западной Европы, а не только в тех, которые позже стали протестантскими»[787]. Реформация была просто наиболее радикальным способом ограничения вмешательства Святого престола. При этом в тех странах, которые остались католическими, те же самые задачи аккумулирования ресурсов решались по-иному. Если же страна вообще плохо справлялась с данной проблемой, она слабела и начинала проигрывать соседям соревнование за построение эффективных (по меркам XVI–XVII вв.) институтов.

Проигравшей страной явно оказалась Испания, где уровень клерикализма оставался чрезвычайно высоким вплоть до XIX в. Проиграла в схватке за собирание власти Германия Габсбургов, слишком долго державшаяся за надежду сохранить имперскую иерархию и потому уступившая отдельным князьям. Попытка выстроить единое государство с единой верой и единым центром управления в Вене была предпринята лишь императором Фердинандом II в годы Тридцатилетней войны, однако она оказалась умело торпедирована совокупными усилиями Франции, Швеции и протестантских германских курфюрстов[788]. В итоге после Вестфальского мира (1648 г.) позиции князей как «единственных властителей, кому подданные могут реально адресовать свои тревоги», лишь усилились[789].

Наряду с Германией яркий пример силового построения государства и использования реформации для его легитимации мы обнаруживаем в Швеции, которая к началу XVI в. находилась в составе большого скандинавского государства, объединенного Кальмарской унией и пребывавшего под управлением Дании. Молодой шведский дворянин Густав Эрикссон возглавил сопротивление, сумел получить значительный кредит на формирование армии в ганзейском Любеке, желавшем ослабить Данию, и победил в войне. В 1523 г. риксдаг избрал его новым главой государства под именем Густава I Ваза[790]. «Но поддержка Любека обошлась дорого. И город требовал уплаты долга. Густав Ваза вынужден был ввести дополнительные налоги. Этого оказалось недостаточно, и тогда он был вынужден обратиться за помощью к церкви. Церковные угодья составляли в то время 21% всех обрабатываемых земель, в то время как короне принадлежало лишь 5,5%. Густав Ваза потребовал от церкви выдачи серебряной утвари и части церковной десятины. Церковь ответила отказом. <…> Попав в тяжелое финансовое положение, Густав Ваза в 1527 г. созвал парламент (риксдаг) в Вестеросе, который принял так называемый Вестеросский декрет, согласно которому церковь должна была передать королевской казне часть своих доходов, все замки и все деревни, полученные после 1454 г. Это постановление подрывало власть епископов и фактически лишало церковь почти всех ее земельных угодий, большинство из которых перешло в распоряжение короля. Церковь была преобразована согласно учению Лютера и постепенно стала государственной церковью»[791]. Часть конфискованного имущества король передал дворянству для получения поддержки со стороны этой влиятельной группы интересов[792]. Поддержка дворянства была особенно важна, поскольку при слабости шведских городов Густав не мог иметь такой мощной поддержки со стороны бюргерства, какая была у реформаторов в Германии.

Важна была в этой ситуации и роль новой церкви. Густав помог ее формированию, а она, в свою очередь, легитимизировала его как монарха. В крестьянской Швеции при слабости бюргерской культуры лютеранские реформаторы еще больше зависели от монарха, чем в Германии. И соответственно, готовы были его поддерживать. Протестантская церковь практически строилась сверху, представляя собой яркий пример импортированного института. Реформатору Олаусу Петри (учившемуся в лютеровском Виттенберге) пришлось вырабатывать собственную модель преобразований на базе учения Лютера. В основе