Золотая петля Кызыргана - Алексей Дмитриевич Козловский

– Учитель литературы, а классику не уразумеешь.

– Я-то не уразумею, что ты имеешь в виду?

– А то, помнишь у Пушкина, в его «Капитанской дочке», что Пугачёв сказал барчуку Гринёву про орла и ворона?

– Эх, куда замахнулась, а забыла, как твой Емелька жизнь свою закончил? – И помолчав, добавил: – На плахе…

– Я и говорю, – подначила Валентина, – Лучше раз напиться крови, чем всю жизнь питаться падалью.

И хотя Ветлицкому не хотелось спорить с женой, он почти через силу добавил:

– Твой Петька и крови не напился, да и падали ему не досыта перепадало.

– Петька не ворон, – перебила мужа Валентина Дмитриевна. – Он человек и ко мне всегда относился по-человечески.

Стычки с женой по любому пустяшному поводу случались всё чаще, вот почему, когда в очередной раз со своими авантюрными планами к нему подкатился Старцев, Андрей дружка на полуслове оборвал, крепко был на Старцева обижен после того, когда тот, считай, вместе с физруком при дележе монет от коняевской схоронки обвёл вкруг пальца. Впрочем, здесь больше Николай Алексеевич, школьный физрук, виноват. Вот когда Старцев в очередной раз завёл песню про «Златые горы», не отмахнулся и позволил себе прислушаться к увещеваниям собкора «Енисея», да и что Ветлицкий терял? Впереди целое лето, времени – вагон и маленькая тележка. Встретились два друга-неудачника всё в том же редакционном скверике и Старцев боясь, чтобы Андрей не передумал, понимал, что прежняя обида у бывшего друга не прошла, погнал безо всякого рассусоливания, припомнив, что как-то во время рассуждения о способах добычи лёгких денег Ветлицкий поведал другу о том, что некогда в доме, в котором прошло его детство, висела на стене дома, купленного его родными у художника, который уезжал в Красногорск, непонятная картина, о которой ходил не то рассказ, не то легенда, что хозяин изобразил на ней какой-то непонятный не то скит, не то часть погоста на берегу реки. Андрей уже почти забыл про данную историю, да и дом был уже к настоящему времени трижды перепродан, но Старцев, оказывается, ничего из поведанного Андреем не забыл, а даже проявил завидное усердие в раскрытии тех наполовину выдуманных событий.

– Понимаешь, Ветла, я все справки по твоей наводке собрал: в Магинске, на Пристанской улице, действительно есть дом мещанина Огнёва.

– Ты, старче, давай ближе к делу, а то привык по-своему, по-рабкоровски, рассусоливать. Огнёвы-то здесь при чём?

– Объясняю, что дом этот Огнёвы купили у художника, когда тот задумал в Красногорск переезжать.

– Понимаю, только художник-то здесь при чём? – Ветлицкому уже начинала надоедать эта извечная манера Старцева разводить турусы на колёсах, и он стал поторапливать рассказчика, но Старцев не был бы Старцевым и совсем не торопился.

– Художник и есть гвоздь программы. Когда этот владелец дома в Красногорск уезжал, то оставил новым хозяевам, как бы в залог, несколько картин в надежде со временем выкупить свою мазню, хотя хозяева уже поменялись, теперь там какая-то бесхозная старуха проживает, а рассказ твой про картину я крепко запомнил.

– Да мы-то здесь при чём? – взмолился Ветлицкий.

– А при том, как выведал я, что одна из картин имела к нашему интересу самое прямое отношение, если только она ещё в старом доме находится. Вполне возможно, что последующие владельцы дома эти художества куда-нибудь на чердак пристроили.

– Да не тяни ты, старче, кота за хвост, – взмолился Ветлицкий. Он уже пожалел, что повёлся на речи этого краснобая.

– Картина к нашему интересу имеет самое прямое отношение. На ней, как мне удалось выяснить, монашеский скит на берегу реки.

– Что за река? – не удержался Ветлицкий.

– Опять ты, приятель, засомневался! – вскипел Старцев. – Нет у тебя выдержки и такта нет. Ну, в кого ты такой любознательный удался?

– Удался я в тех, в кого надо, – попробовал обидеться на друга Андрей и тут же осёкся, видя, как побледнели губы у собкора «Енисея». – Всё, всё, молчу. Давай дальше про свои пейзажи пой. – Старцев вздохнул, в его расчёт не входила сейчас ссора с напарником.

– Так вот, на этом пейзаже художник, бывший хозяин дома, очень точно отобразил и сам монашеский скит, и природу, его окружающую, хотя художник он был так себе, только нам-то это и на руку. Там кроме леса и тайги ещё и перья изображены.

– Чьи перья? – склонив голову набок, изобразил заинтересованность Ветлицкий.

– Не чьи, а выходы сиенитовых останцов, так называемые «Перья».

– А-а, – выдохнул Андрей, – так на красногорских «Столбах» такие же выходы есть. Чего огород-то было городить? – попробовал остудить пыл рассказчика учитель.

– Такие, да не такие, так вот слушай; поедем в Магинск – заедем к нынешним владельцам жилья и попробуем эту картину у старухи выпросить.

– Ну, слава богу, а то я уже, грешным делом, подумал, что ты опять какую-нибудь беспредельщину замутить удумал.

– Да, в принципе, можно было эту картину запросто со стены скарамчить, только бабка эта хромоногая постоянно дома. Зато и плюс в этом деле тоже имеется: можно бы хозяйку поспрошать о месте написания шедевра, вдруг художник между делом ещё чего им рассказывал?

– Может, кому и рассказывал, – засомневался Ветлицкий, – но, по твоим же изыскам, хозяева уже на третий ряд поменялись, и сильно я сомневаюсь, что этот хлам на стене уцелел.

– Ты, Ветла, сколько хочешь можешь сомневаться, а я просто так башмаки рвать не намерен, так что едем. Помощь твоя нужна и… – тут Старцев ехидно улыбнулся, – и лёгкая твоя рука.

3

В своё время детство и юность Ветлицкого прошли в Магинске. Он хорошо ориентировался в его прямых улицах и кривых переулках, где любая усадьба, любой дом были пропитаны самой историей. Город подпирали запроточные сады, а на другом берегу ответвления русла Енисея от основного протока горбились доисторические дюны, поросшие реликтовыми сосняками. На одной из таких дюн местный садовод построил свой дом, над самой рекой, так называемый «Дом на дюнах», где во время войны проживал известный писатель Черкасов, написавший знаменитую, и не только в Сибири, трилогию о людях тайги, и, словно в память об этом, горожане окружающий бор берегли. Андрей был ещё молод, а вот его тётушки и бабки прекрасно помнили множество мест, где в том бору можно было запросто насобирать лукошко брусники или маслят на засолку. На островах же, окуная корни в живительную проточную воду, благодетельствовали перепутанные стволы черёмух с необычно крупными для такого кустарника ягодами.

Пристанская улица как бы стекала к