Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

— Маленькая принцесса из башни слоновой кости. Любимица учителей, Элис. У тебя фетиш на одобрение.

— Вот как? — Элис думала лишь о том, как в её почтовом ящике появятся толстые конверты из Кембриджа, Оксфорда, Гарварда и Йеля, и почти не слышала его слов. Лишь через несколько месяцев она поняла, что этой злобной тирадой он пытался затащить её в постель.

— Да. Наверное, ты прав.

Вскоре они расстались. Следующие месяцы Элис размышляла над его словами, но лишь с будоражащим презрением.

— Ты слишком многим жертвуешь, — говорил он. — Это не может того стоить.

Но, разумеется, оно того стоило. Только это вообще чего-то и стоило. Элис повезло найти призвание, которое делало всё остальное несущественным, а любое дело, заставлявшее забывать о еде, воде, сне и поддержании самых простых отношений, — всё, что приводило в настолько нечеловеческий восторг, — требовало безраздельной преданности.

Академическая карьера решительно не сводилась к золотым звёздочкам. Если Элис и поддавалась когда-то этому заблуждению, то быстро избавилась от него на первом году обучения: каждый день ей сообщали миллион недостатков в её мышлении и лишь изредка бросали: «Неплохо». Тех, кто шёл в науку за золотыми звёздочками, ждало разочарование.

Нет, дело было в опьянении открытием. Больше никто не понимал — уж точно не бывший, который потом занялся чем-то связанным с ипотеками и превращением бедных людей в ещё более бедных. Как объяснить ему ощущение, будто разум жуёт и переваривает сложные понятия? Что головная боль после разбора непроницаемого текста похожа на боль в дёснах после того, как долго жуёшь хороший стейк? Как всё тело гудит от возбуждения, когда в библиотеке наконец находится именно тот алгоритм, перевод или историческая реконструкция, которые часами искала? Как Элис всегда забывала об отдыхе, часами, иногда днями сидя над пентаграммой и лихорадочно записывая одну идею за другой, пока те захлёстывали её разум?

Как приятно было словно вовсе покинуть тело — стать совершенно бесплотной и радостно парить во вселенной идей. Элис очень гордилась днями, когда забывала поесть. Не потому, что еда вызывала отвращение, а потому, что это доказывало: она превзошла базовый круг потребностей. Она была не просто животным, пленённым желаниями есть, трахаться и срать. Она была прежде всего разумом, а разум был способен творить чудеса.

Иногда Элис вздрагивала и внезапно чувствовала, будто неподвижно стоит на вращающейся плоскости, а вокруг кружатся абстрактные фигуры, зовут её, открываются во всей полноте. Обыденный мир исчезал, она оставалась одна в чёрном поле и только яркие точки — откровения, направления, связи — танцевали по краям зрения. Каким же невещественным было всё прочее! Университетский мир: стулья со скрежетом двигались по полу аудиторий, ложечки звякали в чашках, зонты трепетали под непрерывным дождём — всего лишь декорация, понимала Элис, хрупкое наваждение. Моргнёшь — и его нет. Истина обитала в скрытом мире, и понятия молили, чтобы их постигли. Стоило лишь к ним потянуться — и они придут. Да. Стоило лишь прислушаться — и зазвучит музыка.

На первом курсе у Элис был профессор, чью манеру читать лекции определяли глубокие, непроизвольные вздохи. Сразу было ясно: заранее он их не планировал. Некоторые профессора вздыхали напоказ, раздражающе, пытаясь придать глубину тому, где её не было, но этот — нет. Профессор бывал настолько захвачен мгновением, настолько ошеломлён клубком мыслей, которые предстояло распутать и сформулировать, что смотрел в пустоту, глубоко озабоченный, и постукивал пальцами друг о друга, пока не решал, в каком порядке всё изложить. Потом тощие плечи начинали трястись, он раскачивался взад-вперёд, словно был лишь сосудом, а тело — несовершенным орудием, передававшим послание богов. Однокурсников Элис это смешило. В столовой они изображали профессора Эклунда — как тот порой ставил колено на стол и раскачивался туда-сюда. Вот придурок, говорили они. Вот позёр. Кем он себя возомнил, кого пытается обмануть? Но Элис знала: это не спектакль. Профессор Эклунд находился на той тёмной вращающейся плоскости и слышал музыку. Она видела это в его глазах. И хотела последовать за ним.

Нет, дело было не в престиже. Элспет ошибалась. Она вложила все надежды не в те символы. Символический порядок — публикации статей, аплодисменты, вакансии, гранты — не был целью. Даже оксбриджские дипломы, которые бывший Элис считал её единственным желанием, не были целью. Они были ценны лишь как средство получить то, чего Элис хотела на самом деле: время, которым можно свободно распоряжаться, и доступ к ресурсам, необходимым, чтобы думать.

Именно поэтому она не сдавалась годами. Поэтому все знакомые ей аспиранты мирились с низкой оплатой, изнурительной преподавательской нагрузкой и полным отсутствием медицинской страховки. Все изо всех сил пытались освободиться от тела, потому что им внушили: иначе нельзя. Пусть вся система будет сломана — неважно. Они стерпят что угодно ради обещанного доступа к той абстрактной плоскости.

Питер понимал. Элис видела чистое, безмятежное блаженство на его лице, когда он стоял у доски и так быстро выписывал уравнения, что она боялась: запястье сведёт судорогой. Сосредоточение было настолько глубоким, что вывести его из этого состояния не получилось бы при всём желании — да и кому захотелось бы? Наблюдать за яростной работой разума было слишком прекрасно.

Впрочем, всё не сводилось к претенциозному аскетизму. Бывали и хорошие вечера. Элис вспоминала встречу в конце семестра на первом курсе: они собрались в местной пиццерии и заказали на всех огромную «Маргариту» на закваске. В тот вечер пришёл даже Питер, и все, включая Элис, так обрадовались его появлению, что никто не спросил, почему за семестр он уже раз двенадцать их продинамил. Они начали спорить о диалектах и надёжности региональных исследований, затем перешли к тому, чем пристальное чтение отличается от дальнего и имеет ли смысл добавлять третий критерий — среднее чтение.

Никогда ещё Элис не испытывала такой нежности к однокурсникам, как в тот вечер. Помогло отсутствие преподавателей и то, что все немного выпили и больше не старались произвести правильное впечатление. Они получили свободу ошибаться, а значит — свободу валять дурака. И дурака валяли вовсю. Чем ноумены Канта отличаются от форм Платона? Каково точное определение сэндвича и остаётся ли он сэндвичем, если есть его вертикально? Достаточно ли требования горизонтальности, чтобы исключить тако? И вообще, где инопланетяне? От инопланетян перешли к аристотелевской схеме космической физики: земля, вода, воздух, звёзды, расходившиеся наружу от центра, словно скорлупки, а над всем этим —