Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

небесное тело. «Небесный космический червь», как назвала его Мишель, потому что куда забавнее было вообразить, будто это огромное вращающееся, извивающееся существо приводит в движение все нижние оболочки, очень напряжённо думая о Боге, неподвижном перводвигателе.

В какой-то момент Питер и Мишель принялись спорить о довольно сомнительной теории личности, выдвинутой Мишель. Согласно ей, люди умирали, когда засыпали, а просыпались уже новыми версиями себя — связанными с прежним человеком, но всё же не вполне им. Сознание не может делать перерывов, утверждала Мишель; засыпаешь — и тебе конец.

— А как же сны? — спросил Питер. — Кто их видит?

— Полусознание, — настаивала Мишель. — Душа, которая ни жива ни мертва. Отпечаток. Эйдолон.

Питер счёл это абсурдом, Белинда — романтикой, и все по очереди принялись разбирать последствия, пока разговор резко не свернул к вопросу, допустимо ли заниматься сексом с поездами, особенно если это нарушает учение Аристотеля о том, что вещи следует использовать по назначению. («А как же люди, которые мастурбируют зубными щётками?» — поинтересовалась Мишель, отчего Белинда покраснела.) Затем они стали выяснять, при каких именно обстоятельствах человек мог бы, если захочет, заняться сексом с поездом. Почему-то эта тема оказалась неисчерпаемой, и голоса становились всё громче. В какой-то момент Белинда и Мишель вскочили и стали перекрикиваться через стол.

Элис сидела, обхватив кружку пива, смотрела на них и была так счастлива, что могла расплакаться.

Здесь было её место. Здесь она могла высказывать мысли, честно говорить, куда забрёл её разум, и никто не смотрел на неё как на сумасшедшую. Всю жизнь Элис неуклюже пробиралась сквозь общение, словно единственная актриса, забывшая заглянуть в сценарий. Была странной, проблемной, той, рядом с кем никто не хотел сидеть. Но здесь странными были все. Здесь никто не наказывал за чрезмерную увлечённость, за слишком глубокие мысли. Здесь можно было прыгнуть в любую кроличью нору, и остальные с радостью прорыли бы ход следом.

И нет, возможно, их споры в пивной не принадлежали к области чистой истины, о которой так любил разглагольствовать профессор Граймс. Возможно, эти открытия не изменили бы мир ни для кого, кроме людей с сильным сексуальным влечением к поездам. Но разве это не было хотя бы тренировкой для чего-то похожего? Радоваться акробатике мысли — не манипулировать языком ради низменной личной выгоды, как стоики, а затачивать инструменты перед настоящими раскопками. Какое наслаждение могло сравниться с этим? Ради чего ещё вообще жить?

Было время, когда Элис ощущала эту энергию повсюду, с каждым встречным. Тогда её жизнь воплощала платоновский идеал университета. И Элис намеренно оставалась наивной: в таком месте, как Кембридж, счастливее всего был наивный разум, открытый детскому восторгу. Ей нравилось скользить от разговора к разговору в трапезной, слушать, впитывать воодушевление, задавать простые вопросы и получать ослепительно сложные ответы. Она любила всех собеседников. Литературоведа-компаративиста, который скрупулёзно описывал теорию динамической эквивалентности Юджина Найды и её созвучие традиционной китайской теории перевода. Палеонтологов, рассуждавших о только что найденном в Суррее полном скелете динозавра и о том, действительно ли динозавров погубил астероид. Милых мальчиков с кафедры математики, которые радостно хохотали над штуками под названием «узлы» и «многообразия».

Порой сияющая вера учёных естественных наук тревожила Элис. Они создавали вещи, меняли мир. Это была эпоха нескончаемых открытий. Медики создали искусственное человеческое сердце. Астрономы вглядывались в кольца Нептуна; генетики искореняли оспу и сдерживали гепатит B; физики разрабатывали теорию струн; генетики расшифровывали ДНК человека. Казалось, весь мир вращается быстрее, становится сложнее и увлекательнее, а магия увязла в грязи: вместо того чтобы взрывать границы возможного, учёные загоняли себя во всё более узкие кроличьи норы из-за ничтожных разногласий.

Однажды Элис обратилась к профессору Граймсу в поисках утешения. Всё это песок, сказала она; всё ненастоящее, одни слова, краткие вспышки иллюзии — какой в них смысл? Это был один из редких моментов их отношений, когда он дал ей именно то, что требовалось. В конце концов, он был хорошим учителем. Он умел завораживать.

— Шопенгауэр утверждал, что всё искусство носит лишь репрезентативный и аллегорический характер, кроме музыки, которая ближе всего к чистой воле, — сказал он. — Но в наших пентаграммах я нахожу нечто сродни музыке. Не в полной отвлечённости от повседневных явлений, а в способности проникать в самый их центр. На ту сияющую, безоблачную плоскость истины, где всё прочее не имеет значения. Как говорил Гейзенберг, дорогая Элис, современная физика сделала выбор в пользу Платона: мельчайшие единицы материи являются не физическими объектами в обычном понимании, но формами и идеями. И когда ты достигнешь полного господства над этими идеями, когда сможешь удерживать их на ладони, крутить и дразнить по своему желанию, — тогда приблизишься к Богу. Да, работа будет казаться кропотливой. Мелочной, мимолётной, педантичной. Но тем больше причин удвоить рвение и хвататься за каждый драгоценный клочок увиденной истины. — После этих слов Элис уходила с кружащейся головой, в исступлённом восторге от скрытого мира.

Всё было просто: Элис любила свою работу.

Ей мешал только социальный мир, сама институция. Да, он раздражал; да, причинял мучительную боль. Но, в отличие от Элспет, Элис не была готова отказаться от всего. Элспет ошибалась. Смысл существовал. Оставалось нечто, за что стоило сражаться. Элис нашла в облаке символов нечто ценное, не бессмыслицу, и верила в него всем своим существом. Верила по-прежнему. Нужно было лишь пережить остальное.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Когда Элис проснулась, вокруг ещё было темно. Питер исчез; его одеяло было аккуратно сложено и убрано под полку. Элис поднялась и на цыпочках вышла на верхнюю палубу, где с некоторым облегчением обнаружила Элспет и Питера: они сидели друг напротив друга на носу лодки. Оба молчали, подтянув колени к груди и глядя на воду. Архимед устроился на перилах; его хвост, словно маятник, ходил из стороны в сторону. Кот тоже не сводил глаз с воды и держал одну лапу чуть приподнятой, будто вспоминал, как ловил золотых рыбок.

Элис приблизилась, кутаясь в одеяло. Питер её проигнорировал. Но Элспет встретила её взгляд и склонила голову, словно говоря: Иди к нам.

Стараясь не шуметь, Элис пересекла палубу и села рядом с Элспет. «Нейрат» безмолвно рассекал ночь и скользил по неподвижной воде, не поднимая ни единой ряби. Они словно плыли сквозь космос, над абсолютным ничто.

Элис выросла вдали от больших водоёмов. Однажды в детстве они с родителями собирались сплавиться на надувных кругах по реке возле Сан-Антонио. Семья заблудилась и почти весь день кружила по шоссе. Когда они наконец