Горячие сердца - Петр Григорьевич Куракин

рассказ и помолчал. — ...А все-таки Дулева мы тогда потеряли. Погиб. Хоронили мы его по-морскому... Многие за это время погибли... Да ты, Артем, почему чай не пьешь? Пей! — круто переменил тему Вася. — Хотелось мне угостить тебя хорошим обедом, да сам понимаешь — холостяком живу.

— А я думал, ты в Питер вернулся, — сказал Артем.

— Хотел бы в рай, да черти не пускают. Говорят, работы еще здесь много. Да где ее нет, работы? Вот и Врангель нам работку подбросил. Задайте ему там перцу!

— А что делают сейчас Постойко и Валя?

Пудов с удивлением посмотрел на Артема:

— А ты не знаешь? Валя на Южный фронт уехала. Ну, а Иван здесь, куда-то послали его...

— Так вот оно что, — сказал Артем. — Неужели не поладили? Эх, Ваня...

— Да, что-то произошло у них, точно не знаю. Об этом Дубец может рассказать. Валя, кажется, к нему ходила.

— Тогда я, пожалуй, схожу к начальнику. — Артем посмотрел на часы. — Ты извини меня, Вася... Сегодня дальше ехать надо.

— Сходи, сходи... А Валю жалко, она дивчина хорошая. По-моему, любит она все же его.

Они простились. Пудов крепко обнял товарища, сказал:

— Смотри там, держи выше марку питерца. Клевцов ты! С Выборгской стороны. А зря в пекло не суйся.

...Дубец, увидев Артема, забасил:

— Откуда это ты свалился?.. Что, только на пару часов? Жалко... Смотри, и седина есть. Молчи, молчи, все знаю... Снимай мешок, раздевайся и проходи в комнату.

Иван Терентьевич познакомил Артема с женой — молодой крепкой женщиной с простым русским лицом.

— Покухарничай, Антонина, надо друга накормить на дорогу.

Женщина побежала на кухню.

Как ни отказывался гость, а пришлось ему снова сесть за стол. После картофельной похлебки с воблой, показавшейся Артему очень вкусной, Дубец заговорил о Постойко.

— Да, брат, неладно вышло у матроса с женой. Ты помнишь наш разговор перед твоим отъездом? Стал я присматриваться тогда к Ивану. Вижу — мучается человек... И Валя хмурая ходит. Как-то намекнул я ему — оборвал он меня: мол, личное это его дело. Замкнулся. А все же однажды разговорились, и выложил он свои обиды. Говорит, Валя к нему придирается, следит за ним, шагу ступить не дает, «анархистом» обзывает... А ведь и на самом деле, если подумать, есть в нем какая-то анархистская закваска. Помнишь, как он явку нам провалил? Или вот хотя бы такой случай... Сообщают мне люди, что в деревне Новая церковники принесли в школу икону и заставляют детей богу молиться. Чуешь? Кому-то из поповских подпевал показалось, что погрязшие в блуде большевики детские души губят и надо снова урок «закона божьего» ввести. Ну, я сгоряча, не подумав, послал в Новую нашего «сухопутного адмирала». И натворил же он дел — едва распутали! Приехал Иван в деревню — и сразу к попу. Ты, такой-сякой, черт длинногривый, что тут самоуправством занимаешься? Будто не знаешь, что у нас в Советской России школу от церкви отделили! А поп свое участие в этом деле отрицает. Постойко его под арест в сарай на хлеб и воду посадил. Мужики требуют освободить, а он их посылает к маме. Шум, гам. Церковного старосту избил — правда, как выяснилось, после того как обнаружил у него самогонный аппарат... В общем, пришлось в деревню людей послать, чтобы все в норму привести. А заводилой в эпизоде с иконой и в самом деле был не поп, а учительница-изуверка, которую пришлось потом выгнать из школы... откуда у Ивана эта закваска? А сердце у него хорошее, и революции предан... Откуда — не знаешь?

Артем ответил не сразу.

— Говорил он мне как-то о себе, что на флоте одно время с дурной компанией водился... Показывал, как разрисовали его. Срам один. В баню стеснялся ходить... А с Валей вы не говорили?

— Пробовал. Молчит. Вот только попросилась отпустить ее на фронт. Невмоготу, верно, стало. С комсомольским отрядом уехала...

Дубец подошел к комоду, вынул из ящика фотокарточку.

— Вот, посмотри, подарил мне Постойко. Еще перед ссорой фотографировались.

На карточке были сняты рядом улыбающиеся Иван и Валя.

Артем посмотрел и нахмурился:

— Отдайте мне снимок, Иван Терентьевич.

— Бери...

Артем стал собираться.

— Ну что ж, — Дубец посмотрел на часы, — до отхода поезда у тебя час времени. Подожди-ка...

Он ушел в другую комнату, вскоре вышел и, подавая Артему большую пачку папирос, сказал:

— Возьми себе на дорогу, тебе на юг ехать долго.

Дерюгин

Утром Артем до пояса вымылся в холодной соленой воде Сиваша и, позавтракав, отправился в штаб бригады, где его уже ждали.

— Ну, освоился? — поздоровавшись, спросил его начальник штаба.

— Да как вам сказать, не совсем еще...

— Ну, это ничего... У тебя будет такое задание, что придется покинуть тебе эти места.

Клевцов вопросительно посмотрел на начальника, который с первой встречи вызвал у него чувство уважения: оказалось, что этот человек в прошлом — большевик-подпольщик из Питера, в Октябрьские дни он работал в одном из районов столицы.

— Итак, товарищ Клевцов, — сказал начштаба, — ты на Севере у интервентов в подполье работал?

— Да, работал, — ответил Артем.

— Значит, всю эту конспирацию и технику подполья знаешь?

— Многое знаю...

— Вот и хорошо.

Начштаба помолчал, закурил и придвинул к Артему железную коробку, где лежали папиросы.

— Кури!

Артем взял папиросу, затянулся и сел поудобнее на стуле.

— Дело тут такое... — продолжал начштаба. — Об этом сам Фрунзе и Блюхер знают, так что считай — их задание... В Симферополе подпольщики хотят добыть очень ценные для нас документы и карты, можно сказать, из кабинета самого начальника штаба врангелевских войск. Эти документы нам сейчас позарез нужны. Штаб разрабатывает план операции по прорыву обороны противника, и они нам могут очень помочь. Не позднее чем через десять дней они должны быть у нас. Это важное дело поручается тебе. Ну, как ты? — посмотрел он на Клевцова.

Артем почувствовал неловкость от того, что слова начальника штаба не нашли в его душе такого отклика, какого от него ждали. Нет, не об этом он мечтал, когда уговаривал архангельских работников отпустить его на Южный фронт, не так представлял себе месть за отца и погибших друзей... Конечно, поручение, которое ему хотят дать, говорит о большом доверии и