Горячие сердца - Петр Григорьевич Куракин

работает один замечательный большевик и конспиратор, который был сюда переброшен из Петрограда, где еще в царское время прошел хорошую школу нелегальной работы. Он-то и создал эту «прачечную», или «паспортный отдел», где фабриковались документы: паспорта, справки об освобождении от воинской повинности, солдатские отпускные свидетельства, медицинские заключения. Старые документы здесь «стирались», то есть различными химическими средствами уничтожался прежний текст и вписывался новый, нужный.

Пользуясь только ей известными химикалиями, Валя могла «выстирать» любой документ; она могла подделать любую подпись и печать. Устроилась она на квартире протоиерея, и с точки зрения конспирации квартира ее была вполне надежна.

— Условимся, — сказала Валя Артему. — Ты будешь моим братом, приехавшим из Керчи. Поп и его семья ничего не подозревают и даже любят меня. У контрразведки эта квартира пока вне подозрения. Ты, Артем, будто бы бежал в Керчь из-под Новороссийска после разгрома деникинской армии. Хорошо?

Во время обеда Грачева представила «брата» протоиерею и его жене. Они очень участливо отнеслись к молодому человеку. А попадья даже откуда-то извлекла и предложила Артему штатский костюм.

— Не надо ему костюма, — сказала жилица. — Он отдохнет несколько дней и попросит, чтобы его зачислили в добровольческую часть.

Этим объяснением поп и его супруга остались очень довольны.

Артем никуда не выходил из квартиры. Ему было запрещено принимать участие в работе подполья. Он должен был выполнить только одно — получить от подпольщиков важные документы и немедленно доставить их командованию Красной Армии.

Обычно днем они с Валей запирались на несколько часов в комнате, и «прачечная» начинала действовать вовсю.

Вечером при слабом свете ночника у них начинались нескончаемые разговоры. То Артем рассказывал о своей работе в тылу у интервентов, то Валя — о Крыме, врангелевской армии, кутеповской контрразведке, о делах комсомольцев-подпольщиков.

Однажды Валя поведала Артему волнующую историю о том, как она попала в лапы контрразведки и как с большим трудом вырвалась оттуда.

— ...Не подумай, что я бесстрашная. То, что со мной произошло в контрразведке, я не считаю каким-то геройством, это было просто борьбой за свою жизнь... Понимаешь, мне не хотелось умирать раньше времени. Я ведь знала, как контрразведчики замучили, а потом убили симферопольских комсомолок Женю Жигалину и Фаню Шполянскую. Я просто не хотела, чтобы и меня убили. Я не хотела уходить из жизни, когда Красная Армия стоит у ворот Крыма. Ведь скоро вся эта белая свора будет разгромлена.

...Шла уже третья неделя, как я угодила в контрразведку. Были уговоры, шантаж, побои и пытки жаждой. Но я упорно стояла на своем: «Все это ошибка, обо мне кто-то дал ложные сведения». Однажды ночью меня пригласили к следователю. У него сидел человек, которого я знала. Это был провокатор, обманувший наше доверие, выдавший многих подпольщиков, в том числе и меня. Человек этот сидел спиной ко мне и говорил, не поворачивая головы, словно боялся, что я плюну ему в лицо. Он убеждал:

«Шурочка! Игра закончена. Расскажи, куда ты спрятала свои игрушки. Они тебе больше не понадобятся... Расскажи про «прачечную» и тебя отпустят».

Однако я не смутилась и в ответ ему твердила одно и то же:

«Вы меня с кем-то путаете. Наверное, у вас была знакомая прачка Шура и она потерялась. Так и ищите ее. А я не Шура, а студентка Зоя Грибанина, и ничего я не знаю».

Меня снова увели и бросили в подвал, в карцер. Казалось, что это конец. Но мозг все же лихорадочно работал, я искала выхода и решилась пустить в ход последнюю карту. Мне вспомнилось, что в нашем доме, еще в Питере, жила женщина, которую считали буйнопомешанной. Она, ни с того ни с сего, вдруг начинала кричать, заламывать руки, бросаться на родных. Приходилось вызывать карету, связывать ее и увозить в сумасшедший дом. Вспомнилось, как ее, растерзанную, вопящую, тащили через двор к карете дюжие санитары... И вот в ту же ночь я порвала на себе рубаху, расцарапала лицо, размазала кровь по всему телу, распустила волосы и в таком виде предстала утром перед надзирателем. Едва он открыл камеру и переступил порог, я кинулась к нему на шею с криком: «Жоржик, любимый!» Он отбросил меня к стене и ударил каблуком по голове. Весь день я бесновалась, плакала, хохотала, выла по-собачьи, пела, декламировала, скребла ногтями штукатурку, плевала в каждого, кто входил ко мне. Словом, проделывала все, что, по моему тогдашнему представлению, должен был проделывать буйнопомешанный.

Больше всего я боялась экспертизы. И вот она явилась. В мою камеру в сопровождении контрразведчиков вошел высокий, грузный старик. Я его узнала, это был известный в Крыму профессор-психиатр. Я знала его дочь и бывала у них дома. Войдя, он, видимо, тоже узнал меня. Я забилась в угол и, когда он подошел ко мне, лязгнула зубами, будто желая укусить... Профессор придержал меня за плечо и ласково сказал:

«Девочка, не надо так. Успокойся, милая. — Он повернулся к контрразведчикам: — Вы ждете от меня заключения? Но, к сожалению, сейчас мне трудно определить характер заболевания. Возможно, это острый приступ преждевременного слабоумия, или, как говорят у нас, — деменация прекокс».

«Скорее, это симуляция», — заметил один из белогвардейцев.

Профессор развел руками:

«Видите ли, факт симуляции можно проверить только в больничных условиях».

«Сколько же вам потребуется времени, чтобы вынести окончательное суждение?» — спросил контрразведчик с погонами подполковника.

«Не меньше двух недель», — ответил профессор.

«Хорошо, забирайте...» — приказал подполковник.

Вот так я попала в психиатрическую больницу... С заключением экспертизы о моем слабоумии меня взяла к себе мать Юры Дражинского.

А вот теперь я здесь...

Потом они вспоминали Питер и Вологду.

Артем со дня на день откладывал вопрос, который ему хотелось задать Вале: почему она уехала из Вологды, оставила Ивана? Наконец он решился. Начал с того, что рассказал девушке о своем разговоре с Иваном Терентьевичем и о фотокарточке, которую тот подарил ему.

— Порви ее, Артем, уничтожь немедленно!

Он попытался улыбнуться:

— Зачем рвать? Она ведь хорошая.

— А что хорошего — с подлецом и обманщиком согласилась рядом стоять!

Артем опешил:

— Но разве он тебя обманывал?

— Если бы не знала, не говорила бы...

Валя старалась оставаться спокойной, но это ей давалось с трудом. Лицо ее стало злым и суровым, на скулах появились красные пятна.

— Не хотела я, Артем, об этом говорить. Но раз начали разговор, то скажу. Верю я тебе. Да, он меня обманывал. Застала я его