Горячие сердца - Петр Григорьевич Куракин

— Приготовьте пропуска и документы!

Тетка обронила мешок на колени сидевшему на скамейке матросу, на бескозырке которого золотом было написано «Заря». Матрос вскочил и по-боцмански выругался; мешок шлепнулся об пол и развязался — из него высыпались на пол новенькие американские ботинки, несколько пар детских галош, какая-то пестрая ткань.

— Спекулянтка, черт бы тебя подрал! — крикнул матрос. — Ну, подожди, стерва...

К дверям купе пробрался патруль.

— А ну-ка, братишка, начни с нее, — показывая на мешочницу, обратился матрос к начальнику патруля.

— Гражданка, предъяви документы!

Женщина встала и, путаясь в длинных юбках, извлекла откуда-то грязный платок, развернула его и подала замусоленную бумажку.

Патрульный, приняв строгий вид, окинув подозрительным взглядом пассажирку, стал читать. Он то подносил бумажку ближе к глазам, то удалял от них, то просто вертел в руках.

Повертев документ, красноармеец передал ее одному из своих помощников, очевидно более грамотному, чем он, сердито нахмурил брови, грозно спросил тетку:

— Хвамилия?

— Чевой-то? — испуганно переспросила тетка.

— Товарищ спрашивает, какая твоя фамилия, — объяснил раненый красноармеец.

Старший патрульный раздраженно крикнул:

— Оглохла! Хвамилия, говорю, как твоя?

— Там же написано. Небаба я, Небаба...

Старший насмешливо вытаращил глаза на тетку:

— Раз ты не баба, так кто ж ты есть?

В купе послышались смешки, а со средней полки кто-то подозрительным тоном произнес:

— Это бывает. Может, она и в самом деле не баба... Вот около Перми дело было, я тоже для проверки документов был назначен. Только мы одного колчаковского офицера поймали: бабой нарядился, а под юбкой — галифе с лампасами... Досмотреть бы надо.

Вокруг засмеялись.

— А ну, гражданка, снимай юбки, показывай свое галихве, — приказал патрульный, скаля желтые от табака зубы.

— Окстись, бесстыжий, какое такое галихве?..

Кругом хохотали.

— Может, юбки-то снимать не надо. Ты ее за грудя́ пощупай, — порекомендовал матрос с «Зари».

Не успела Небаба раскрыть рот, как красноармеец протянул к ней руку. Тетка с криком оттолкнула его:

— Куда с лапой лезешь, харя бесстыжая!.. Охальник!..

— Извиняюсь, конечно... — виновато проговорил патрульный. — Только зачем же ты, гражданка, сама себя оговорила? Время-то знаешь теперь какое!.. Ты же по всем статьям есть настоящая баба, женский пол имею в виду...

— Ты что, не видел... охальник!.. Небаба — это моя фамилия...

— Тогда бы так сразу и говорила, — сердито, с ухмылкой проговорил патрульный.

Артем, лежа на полке, хохотал вместе со всеми.

Но матроса с «Зари» явно не устраивал такой конец истории, и он что-то шепнул на ухо патрульному. Тот пнул носком сапога в мешок.

— Что везешь, гражданка Небаба? — спросил он.

— Ничего, — ответила невозмутимо тетка. — В городе кое-что выменяла...

— Понятно! На народной беде наживаешься, Советскую власть подрываешь... В город продукты тащишь, а пролетарьят, может, за них свою последнюю одежу меняет... А рухлядь мериканскую зачем везешь? А ну, пошли с нами!..

— Да никуда я не пойду! — решительно отрубила спекулянтка.

— Горобец! Каляда! — приказал старший патруля своим помощникам. — Помогите гражданке вынести мешки до комнаты орточека. Ишь ты, не баба да еще спекулянтка!..

Красноармейцы взвалили на спины мешки и понесли к выходу; тетка пошла сзади, ругаясь и цепляясь руками за свою кладь...

Только к вечеру, когда закатное солнце бросало в окна последние лучи, поезд тронулся наконец с места. Скоро совсем стемнело, и проводник зажег в фонаре свечку. Тусклый, переменчивый огонек свечного огарка сумрачно осветил лица людей, мешки и чемоданы, загромождавшие полки и проходы. Люди начали укладываться спать. Под монотонный стук колес задремал и Артем.

Проснулся он ночью от какого-то толчка. Поезд стоял на глухом полустанке, в окна не было видно ни зги. Огонек в фонаре чадил, трепыхался, по вагону мрачно метались тени. Было совсем тихо, и только ворочались, изредка всхрапывая или невнятно бормоча во сне, люди... До Артема снизу донесся голос. Кто-то, видимо, рассказывал:

— ...Все отступали и откатывались в беспорядке. Повстанческие отряды были самые разные и перемешались с красноармейскими частями... Иногда бывало так: здесь красноармейцы разоружают махновцев, а неподалеку махновцы разоружают красноармейцев... Одни атаманы засели в плавнях и держат «нейтралитет», а другие дают команду расходиться по домам, кому до дому недалеко. Большие группы повстанцев влились в Красную Армию, в особые резервные части. И вот назначили меня комиссаром одной такой части на участке Кичкас — Херсон. Однажды ко мне прибежал парнишка из штабной библиотеки и сообщил: «Товарищ политком! Махновцы приехали! Собрали батальон, митингуют, мутят народ... Не кажите носу туда!..» Но я, конечно, пошел... Прихожу, площадь бушует. Посреди толпы на табуретке махновец в бурке стоит и «батькин» приказ читает. Я подошел вовремя, как раз к последнему параграфу, который примерно гласил так: «Приказываю разогнать несознательные коммунистические ячейки, а политкомов арестовать; в случае, если окажут сопротивление, расстреливать на месте»... Что делать? Ну, с бойцами я жил дружно, любили меня, они и решили: «Нашего политкома не трогать». Но махновские делегаты все ж таки потом арестовали меня.

По нелепой иронии судьбы, как говорят, заперли меня в одну хату с пленным белогвардейским офицером. Глядели мы друг на друга как волки, хотя и пришлось щи хлебать из одного котелка... Ну, офицера потом, кажется, выпустили, а меня возили за собой под конвоем, но не кончали... На каждом привале деревенские мальчишки улюлюкали: «Привезли комиссара!..» А местное кулачье требовало «судить» меня. И «судили»: избивали по-всякому — и кулаками, и шомполами.

Как-то однажды поставили меня к скирде, говорят: «Помолись господу, безбожник». Может, и отправился бы я тогда к генералу Духонину на тот свет, да на счастье проходил мимо мой полк. Сразу митинг. «Не дадим!» — заявило большинство. Ну, тут решили так: хоть он и комиссар, но человек для простого народа невредный, а посему надо освободить его и зачислить в батальон рядовым бойцом. Стал я рядовым бойцом сначала в своем батальоне, а потом в кавалерийском полку. Дрался с белыми и думал только об одном: как бы скорее добраться до своих... А пока что стал присматриваться к людям. Нашел я таких же, как я, коммунистов — Еремина, Козлова, Белкина... Человек восемь собралось нас, и организовали мы подпольный политотдел. Стали решать, как бы удрать, а тут окольным путем дошло до нас партийное указание: остаться