Полководец князь Воротынский - Владимир Георгиевич Нестеренко

повествования авторов и историков как древних, так и современных о событиях грозного нашествия татар, многодневной битвы при Молодях для нас бесценны. Но более важны архивные документы, основными из которых являются роспись Разрядного приказа, в частности: «Память боярину и воеводе князю Михаилу Ивановичу Воротынскому с товарищи», выданная государем и Боярской думой, полковая роспись, ряд летописей, а также «Повесть о бою воевод московских с неверным ханом» неизвестного автора, скорее всего участника событий, поскольку он сообщил многие подробности сражения, а также развернувшееся дело по дням недели и числам. Тщательный анализ этих документов дает нам правдивую картину побед в сражении с многократно превосходящими силами противника и военного гения Воротынского, которого государь откровенно затирал, не без влияния местничества князей и воевод, не поставил главнокомандующим, скажем, в том же трагическом 1571 году.

Не только потому армия хана Девлет-Гирея оказалась на берегах Пахры и Рожая, что все дороги ведут в Москву, а потому, что враг поставил стратегическую цель: покорение Московского государства. Основания к тому у него были. Во-первых, прошлогодний разгром береговой армии, сожжение Москвы, разорение юго-восточных, юго-западных земель, угон огромного полона, скота, что подорвало людские резервы и хозяйственную мощь этих областей и в целом страны, внутренняя нестабильность общества от погромов тверской и новгородской земель, неурожая, голода и язвы, опустошающих население. Во-вторых, прошлогодний успех высоко поднял моральный дух татарского войска, укрепил материально. К тому же армия оснащена современным оружием, основательно подкреплена живой силой со стороны Османской империи, создано явное превосходство в численности, что являлось основой военных успехов орды. Стратегические расчеты Девлет-Гирея и его военного советника Дивея-мурзы и других приближенных хорошо увязывались с тактикой ведения войны. Это быстрый набег без распыления сил, применение тактических хитростей. В-третьих, хан утвердился в мысли, что у Иоанна нет толковых воевод, способных противостоять орде и лично ему. Ибо, какова бы ни была численность берегового войска, оно не дало достойного отпора, а позволило себя уничтожить в огне, за исключением одного полка, что придавало уверенность в успехе и нынче. Получив отпор на Серпуховской переправе, хан пошел на излюбленный маневр: оставил наряд на берегу травиться[23], прикрытый конницей. Войску же приказал форсировать Оку в двух далеко удаленных друг от друга переправах, затем, оказавшись в тылу у противника, что всегда его угнетает и угрожает разгромом, сосредоточиться в назначенном рубеже и далее развивать успех завоевания страны.

Воротынский, как уже говорилось, разгадал замысел противника и противопоставил ему свои тактические шаги. Во-первых, дал утвердиться врагу в мысли, что основные силы сосредоточены на Серпуховской переправе, а значит, другие слабо обороняемые. Можно смело перебрасывать конницу, сосредоточиться под Москвой и брать ее с прежним успехом. О количестве русских войск и его огневой мощи враг полного представления не имел, хотя полагал, что оно малочисленное и не боеспособное ввиду вышеназванных причин. Это вносило огромное дизорганизующее действие на врага: поскольку Воротынский на пальбу турецких пушек не отвечал, стало быть, их нет, или очень мало. Большой воевода молчал умышленно. «Воротынской с товарищи по татарским полком ис пушек из гуляя города стрелять не велели», – говорится в Разрядной книге и в «Повести о победе над крымскими татарами в 1572 году». Убедило ли Девлет-Гирея молчание пушек в том, что их у русских нет, мы не знаем, но то, что он не предпринял попытки переправить турецкий наряд вслед за собой, говорит в пользу нашего предположения. Впрочем, сам крымский правитель относился к ним с недоверием, как лишней обузе. У него свежо в памяти посрамление турецкого паши, застрявшего с тяжелыми пушками на Переволоке и вынужденного отправить их в Азов. Царь Тавриды же делал ставку на быстроту и внезапность. Предстояло покрыть, и он покрыл, за несколько дней огромное пространство по пересеченной местности.

Ногайский ордынец Теребердей-мурза, легко преодолев Оку, первый вышел к Пахре. Он не грабил и не жег сел. Не только потому, что боялся себя таким образом обнаружить, не зная истинную численность русского войска – встретив на перелазе и разметав небольшой сторожевой отряд, а еще и потому, что пришел сюда, чтобы стать хозяином завоеванной земли, убежденный, что останется здесь навсегда, что вся округа его, зачем же жечь и грабить свое, если он собирается кормиться с этих земель и деревень, превратив жителей в рабов. Но он не являлся пока хозяином этой земли, а только в своей разгоряченной алчной фантазии. Землю эту надо было завоевать, людей покорить. И он стоял, как суслик, выскочив из норы, осматривался, ожидая главные силы.

Но супостат не обладал той крепостью духа, какую имел русский воин, защищая свою землю, жен и детей, православную веру, все, что дорого его сердцу. В ежегодные набеги татарский нукер идет с расчетом на удачный грабеж, русский крестьянин идет весной с воодушевлением на пашню, с надеждой на урожай. Здесь он получит хлеб и будет им сыт. Захватчик же сыт грабежом, убийством безоружных стариков, полоном молодых людей и детей, работорговлей. Хорошо обученное и организованное для грабежей войско вряд ли могло быть стойким при получении отпора. Дух его держался на превосходстве в численности, лживой надеждой на легкую победу и покорение своего бывшего данника. В этой лживой моральной ловушке находился и сам царь Крыма. Нынче у него цель не только Москва, как таковая, она сожжена и еще не восстановлена. Там нет того богатства, что было до сожжения. Захватчик рассчитывает на большее: разбить по частям армии русских. Сначала на подступах к столице, затем подтянуть с Оки застрявшие пушки, подкрепить турецких пушкарей завоеванным огнестрельным нарядом русских и всю новую мощь обрушить на то войско, что, возможно, обороняет пепельную Москву. Далее обескровить опричные полки и взять самого государя, воссесть на московский трон. Сил у него предостаточно.

Но встал на пути и мешает делу Воротынский. Ханские фантазии на уровне батыевого могущества потускнели от крови двух разгромленных туменов. Царевичи говорят об огненной крепости гуляй-городе. Разбить ее нечем. Пушки, оставленные на берегу, сами сюда не прискочат. Напуганный неудачами царь перешел Пахру и углубился в болото на несколько километров, чтобы прийти в себя, провести разведку и умыслить какую-нибудь хитрость, чем были знамениты Субудай-багатур и Джебе нойон. Болото не топкое, кочкарник с жесткой осокой и зарослями камыша. Стоять можно.

Утром утомленного и невыспавшегося хана разбудил залп пищалей. Что это, стрельцы и казаки Воротынского?

В шатер вбежал перепуганный Дивей-мурза и воскликнул:

– Великий царь крымский, неверные бьют из пищалей по нашим полкам. Они смяли сторожевые заслоны и близко подобрались к стану!