Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

куда более мощный, чем тот, которым приветствовали мое появление в седле, и вокруг меня вновь образовалось свободное пространство. Только что я стояла один на один против всей крестоносной армады, всего лишь с несколькими сотнями помощниц, а теперь эти непостоянные северяне нашли себе новое развлечение, в точности как мужланы на ярмарке.

Пара, или, как сказали бы крестьяне, упряжка гигантских грудей раскачивалась над полем боя вверх и вниз, словно волы в дышле, только двигалась она так энергично, как волы, быки или даже жеребцы и при всем желании не сумеют. Груди эти, влажные у сосков, скакали в гуще боя, покуда не очистили или, скорее, не раскололи пространство в самом центре событий, как, собственно, обычно и происходит, если обнаженные груди резвятся в толпе жаждущих мужчин, влача за собой всю остальную женщину, прилагающую отчаянные усилия обуздать их и не отстать.

Я испытала не меньшее изумление, чем любой из тех мужчин, что стояли против нас, увидев на поле боя одинокую женщину без одежд, вернее, женские груди, веселые и не страдающие от одиночества, поскольку у каждой из них была подружка, да и женщина тоже составляла им компанию. В отличие от врагов, я видела эти груди и раньше.

Они могли принадлежать только моей подруге и чуду Мамли ля Мамлон: одна грудь – Мамли, другая – ля Мамлон, а ее сердце и живот поддерживали их как двуколка – бочки, и вся женщина летела по Ле-Буру, заставляя врагов, хохоча и задыхаясь, мчаться за ней. Груди обежали круг, затем повернули в долину Ода, а за ними увязалась и добрая половина крестоносцев.

Но на этом дело не кончилось. Не успела она, или, правильнее сказать, они как следует разбежаться, – Мамли уже убежала, – как раздался жуткий сумасшедший крик. Неужели Виолетта ля Вьерж, изгнанная с ложа Железноликого? Именно она предстала перед нами, снова танцуя и летя по улицам, – обнаженная. И золотисто-бронзовая ниже пояса, хотя на самом деле кожа ее гораздо светлее, более крепкогрудая, чем Мамли, и изящная в тех частях, что слегка нависают над ногами, и бессовестно подставляющая солнцу как свой задок, так и все остальное.

Бедный полоумный Рыбий Хвостик. Если бы все вокруг были людьми Мердена, то это сошло бы ей с рук, а может, к ним бы что и прилипло. Увы, здесь находились совсем иные люди, люди, похожие на его брата, который не видел необходимости в бегающих женщинах до тех пор, пока тьма не опустилась на землю. То ли он, то ли кто-то подобный ему приказал лучникам пристрелить ее.

И без того великолепное зрелище обещало захватывающее продолжение. Сражение полностью прекратилось. Посмотреть на обнаженный задок, летящий под градом стрел, – весьма приятное развлечение. Увидеть же обнаженную женщину, совсем еще девчонку, поверженной на землю – все равно, залпом ли, шальной ли стрелой, – еще более занимательное удовольствие.

Слава богу, крестоносцы не захватили с собой арбалетов – иначе развязка наступила бы мгновенно. Все их арбалетчики пребывали в постелях вместе со своими арбалетами, как, впрочем, и граф Тулузский, поэтому им пришлось обратиться к традиционному способу стрельбы и таким образом продлить это развлечение и подарить Девушке-Рыбе еще полминуты жизни (я слышала, что части ля Мамлон возвращаются, но успеют ли они спасти Виолетту?).

Лучники герцога де Сен-Поля сделали шаг вперед, а затем еще полшага. Какое великолепное зрелище они представляли, когда, расправив плечи, изготовились к стрельбе! Все они были стрелками старой закалки, сами изготовившие свои луки и сами себе мастера по вырезанию, заточке и оперению стрел. А как искусно они стреляли! И они натягивали, натягивали, натягивали свои луки, но никто не смог оттянуть тетиву так же далеко, как Жиббю. Стрелять в итоге они тоже не смогли.

Обнаженная Девушка-Рыба приводила их в крайне интересное состояние – ведь они уже давно не видели женщин, а она была женщиной до последней своей щелочки и складочки, извивающейся и щебечущей. К тому же их уже разогрело и привело в трепет созерцание составных и неотъемлемых частей тела великолепной ля Мамлон.

Старомодный длинный лук в ненатянутом состоянии примерно на ладонь выше, чем его владелец. Натянутый же он представляет собою ревностного блюстителя нравственности. Предплечье лучника надежно укрыто повязкой, предохраняющей его от ссадин и потертостей, которые может нанести тетива, а ниже он как следует все подбирает и защищает свои нежные части, руководствуясь соображениями осторожности и здравым смыслом.

Эти лучники больше не смогли стрелять – ни беспрерывно, ни одиночными стрелами и уж никоим образом залпом. Точно так же как амазонка, которая не могла не задеть свой бюст тетивой (и поэтому одну из грудей мать прижигала ей в детстве), эти лучники не смели задеть ею свои натянутые туники, под которыми торчали их шестидюймовые ясеневые орудия, или, по крайней мере, не смели натянуть тетиву достаточно туго, даже если луки их были с тиссовыми накладками. Они выпустили стрелу-другую, но очень неуверенно, как соломинки против ветра. Девушка-Рыба смеялась над ними и продолжала скакать.

Собственная жердь – только часть забот стрелка, а сейчас жерди являлись не единственным неудобством, и это в еще большей степени мешало прицеливаться. Как уверяли меня лучники, когда мужчина выступает вперед, он озабочен тем, чтобы выяснить, что еще выступает вперед вместе с ним. Мужское стрекало (как называют его погонщики волов) служит в основном вешалкой или подпоркой, которая не дает их подвескам, как говорят наши городские сорванцы, попасть в беду. Сердце лучника разрывается от боли, если его нежные местечки запутываются в тетиве, – и боль так мучительна, как будто они застряли между струнами арфы.

Такова подоплека причин, позволивших Девушке-Рыбе утанцевать от слабенького дождя их стрел. Несмотря на это, несколько стрел все-таки пробили ее одежды, причинив заметный вред моей юбке, но та была растянута вверх и в стороны у городского рва, а Виолетта пребывала под ней совершенно голой – совсем как завязший в тине скат, разве что не такой коричневой и пятнистой.

А между тем сопровождаемое частыми рукоплесканиями возвращение ля Мамлон приближалось к своему великому апогею, под чем я подразумеваю вожделенное и величественное трепыхание ее грудей то вперед, то назад и не менее темпераментное мелькание ее коленок, причем улыбающееся лицо Мамли находилось в центре всего, а волосы окутывали все тело, включая самые интимные места, которые тоже улыбались. Неудивительно, что наша схватка прекратилась. Разве глаза мужчин могли избежать ее, а разум – конкурировать с ней? Двигаясь, Мамли устраивала такое сверкание по-своему пикантных ноздрей, сосков и коленок, что приводила окружающих в