Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

Даже на войне мы ухитряемся говорить о нарядах.

– Не бинтуй ту часть руки, что под щитом, – посоветовала ля Мамлон. – Воспользуйся лучше по-ш-ш-у-у-дочкой.

– А это что еще такое?

– Не могу сказать тебе по буквам, – ответила она, – но если ты найдешь такую в замке, она будет помягче и поудобнее, чем просто шарф.

Я не могла сыскать никакой пошудочки, зато нашла подушечку, которая вполне годилась, ибо я не собиралась забивать ею огромный мужской щит, а взяла учебный – маленький и круглый. Оставим зверства мужчинам. Я возьму быстротой, что вообще свойственна женщинам и как никому другому свойственна ля Мамлон. Ля Мамлон постоянно повторяла: «Если ты хочешь получить от жизни хоть какое-то удовольствие, будь быстрой и всегда первой». Я никогда толком не понимала этого ее совета, но для битвы он подходил наилучшим образом, и не один бедолага принял смерть от руки моей еще до того, как успевал обнажить оружие. Я не могу назвать себя убийцей. Многим из них хватает крепкого удара по носу, чтобы, распустив нюни, отправиться к своим женам обратно на Север Франции в попытке удостовериться, что нюх их еще не покинул. Если враги мои носили старомодные шлемы с защищающей нос пластинкой, я, как правило, подрезала им подбородки, что несколько более жестоко, так как у многих из них подбородки либо полностью отсутствуют, либо так малы, что меч мой оказывался на волосок от их кадыков. Слова эти, конечно, чистый пролепсис[35] – самая холодная, по мнению Констанс де Кулобр, фигура речи. В Ле-Кастелляре, напротив, было довольно жарко.

Даже с нас, женщин, пот тек сильнее, чем с наших лошадей, которые сами находились в ужасном состоянии, и казалось, состояли из пены, что, собственно, и свойственно большинству тварей Божьих и гораздо более приемлемо в жару, чем, скажем, пыль. Но к этой минуте все жители Каркассона превратились в скелеты – кожа да кости, что объяснялось, во-первых, потением, а во-вторых, тем самым обстоятельством, к которому я и историки сейчас подойдем.

У Раймона-Роже кончилась соль. У крестоносцев она была, а у нас – нет. В то время как Транкавели охотились, вожди северян отправили Симона де Монфора перетянуть на свою сторону вассалов моего кузена. Заодно Монфор захватил соль в Капестане, а ведь она годится лишь на то, чтобы солить. Мы могли посолить гораздо больше мяса, чем крестоносцы, но солить его было нечем.

Это означало, что мы непрерывно потели и страдали страшным поносом. Покрытый испариной лоб не делает вас храбрее, а если у мужчины постоянно течет по ногам, то воин он никудышный. Когда его ягодицы сомкнуты неплотно или – о ужас! – расходятся, даже тень собственной лошади приведет беднягу в смущение, и разве можно осудить его за это?

Мой кузен стал собирать своих обессиленных соратников у Ле-Кастеллярских ворот.

– От них несет поражением, – вскричал он. – Какой смысл в атаке? Я чую их страх отсюда.

– От них несет дерьмом, – поправила его я в лучших традициях наших разговоров на мельнице. – А это не всегда одно и то же.

– Я проскачу рядом с вашей кузиной леди де Сен-Тибери, – заявил Роже де Кабаре, – таким образом я буду ощущать лишь запах лавандовой воды и цветов, растущих в нашей долине.

– А ну-ка подождите! – вдруг скомандовала ля Мамлон.

– Что ты собираешься делать? – издевательским тоном спросил ее мой кузен. – Показать мне цветок лилии, нарисованный на карте? Или донести до меня аромат, источаемый пастью Собачьей Шкуры?

Проституция – это род торговли, требующий значительной изобретательности. Для мужчин продажу своего тела женщины обставляют как акт любви. Начать его ничего не стоит, но поддерживать на должном уровне довольно нелегко. Для этого необходимы волшебные атрибуты, которые требовались сейчас и нам. Не каждая округлость под одеждой ля Мамлон принадлежала самой Мамли, включая наиболее, казалось бы, притягательные выпуклости. В ответ на слова моего кузена она пошарила под юбкой и вытащила не карты, а винный мех, заполненный ароматной жидкостью, которой она пользовала себя, Пипи и бороды своих клиентов. Она щедро обрызгала ею наших воинов и их лошадей, так что теперь мы пахли не страхом, а скакали, распространяя аромат будуара светской дамы или кладовой для душистых трав, что хранят лишь в богатых домах.

Обстоятельство это совершенно смутило наших врагов. Они никак не могли сообразить, какие копья пустить в ход: верхние или нижние, из-за чего многие из них устлали собой улочки города.

В Ле-Кастелляре я видела очень мало примеров отчаянной храбрости и еще меньше – рыцарственности. Главным образом я помню, что мы мчались на крестоносцев точно так же, как они – на нас. Потом я обнаружила, что скачу по улочке, такой узкой, что на ней умещались лишь отдельные фрагменты общей битвы, подобно тому, как на ленте, оторванной от гобелена, умещаются лишь части рисунка. И тут меня стал теснить огромный воин в кольчуге, прикрывающей грудь.

Женщине со слабыми руками не стоило и пытаться достать мечом до его сердца и поэтому пришлось раскроить ему морду боевым топором. Потом в глаза мне бросился крупный рыжий мерзавец, в грудь которого наполовину вонзилось копье. Он сделал два-три быстрых тревожных шага вперед, уже полностью не в ладах с собой и похожий на крупозного цыпленка. Не знаю, что с ним после сталось.

– Мама! – вопил еще какой-то детина, как кричат по-английски, когда зовут маман или, как говорю я, матушку.

Как смел он напомнить мне о ней! Пришлось угостить и этого мерзавца батюшкиным топором, что мгновенно его утихомирило. Потом я раскроила грудь еще двоим.

Доспехи из цепей по надежности и не сравнить с крепостной стеной, хотя они и кажутся в два раза тяжелее. Звено, достаточно толстое для того, чтобы меч отлетел от него, просто не может не иметь такого отверстия, через которое, пусть даже на дюйм, проходит кинжал или острие копья. Стрелы беспрепятственно проскальзывают через доспехи воинов, как правда – через игольное ушко, а те, с позволения сказать, пики, которыми стреляют из больших луков, выходят с другой стороны. Мне приходилось видеть и умерших воинов, и тех, кто никак уж не мог похвастать своим самочувствием, с полудюжиной растущих из них шипов. Воины, простреленные насквозь таким образом, превращаются в очень колючих ежей, и поле битвы становится изрядно опасным местом для хождения. Если подобные доспехи и могут чему-то воспрепятствовать, так это – извлечению стрелы из тела раненого.

Все эти события навалились на меня так беспорядочно, что я их по-другому и не помню. По правде