Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

Смотреть на Железноликого было страшно. Кроме того, о нем давно уже пели в балладах, так что нападавшие на меня убийцы рассыпались и удрали, оставив мне на память вцепившуюся в седло руку, а старине Жестяные Ноги – торчащую на копье голову и тело, почти полностью присоединившееся к ней.

Он сбросил с копья этот груз, и мы в свою очередь отступили в сторону цитадели.

– Я хотел заполучить новую голову, – произнес он с сожалением, – да и тело было бы кстати, но эти – слишком дохлые, чтобы сослужить мне службу.

Я бы не сказала того же об отрубленной руке. Ее пальцы продолжали шевелиться, что при иных обстоятельствах могло бы оказаться даже приятным. Но в данное время я не чувствовала никакой расположенности к подобным забавам. Мне приходилось считаться с Фантомом, – воспоминания о его обнаженном купающемся теле изнуряли меня ночи напролет. Днем же можно удовлетворяться сражениями. Все эти мысли приходят, когда тебя поднимают на стену в корзине для овец. Однако в моем мозгу осталось место еще для одной мысли.

В последний раз, когда я болталась в воздухе в этой же компании и у такой же крепостной стены, город вспыхнул буквально через час. Это что – предзнаменование или я живу так долго, что жизнь моя начинает повторяться?

Песнь четвертая продолжается

И повествует о том, что нас осадили сзади, как спереди, и спереди, как сзади, не только хитроумный граф Тулузский, но и король Арагонский, однако мы носили подушки на руках и бросали вдов в их пасти

Как говорят мужчины, каждая великая битва должна иметь свой сюжет. Обнажая меч, вы открываете новую главу. На войне вдох – это уже бой, а отчаяние можно найти даже под женскими юбками.

Перебравшись через городскую стену, я первым делом стряхнула с себя овечью шерсть, обняла своего друга лорда Жестяного, прижала к груди Жиббю и, наконец, Немого (все они совершили полет вместе со мной), а затем потребовала вина.

Должна сказать, что горожане принесли мне немного или предложили то, чем располагали сами, но не успела я поднести кубок к губам, как раздался такой шум: ржание, удары копыт и поток проклятий, – какого я в жизни не слышала.

Мой милый Нано в свою очередь показался над стеной, а с ним – и три лошади, опутанные такими тонкими веревками, что противная сторона могла лишь восхищаться волшебством их полета, удерживаясь от стрельбы – кому не хочется посылать стрелы в чудо?

Одно дело – поднять коня на стену: он будет красоваться на ней так же гордо, как флюгер на крыше или петушок, припавший сзади к перьям своей подружки; совсем другое – попытаться вновь вернуть Пегаса на землю. Мне пришлось вести Нано по стене почти до самого замка, покуда он не нашел достаточно пологую лестницу, чтобы ступить на нее, и не соизволил спуститься. Так же вели себя и остальные лошади. Не одна из них не была боевым конем. Пусть даже храбрые, как кентавры, по трубам они лазать не умели, поскольку представляли собой колбаски о четырех ногах, и по стене крались, как клопы над свечкой.

От страха перед полетами и постоянного ужаса перед падением Нано оказался колбаской, быстро теряющей свою начинку, что заставило меня еще раз возблагодарить божественную мудрость природы, предписывающую человечеству водить лошадей за морды, а не за хвосты. Следовать за северной оконечностью Нано в такой момент (если вы можете начертить план города и изобразить на нем наш подземный переход) – поступок гораздо более несуразный, чем сунуть голову телке в задницу для исцеления от перхоти, что само по себе действенно, но глупо. К сожалению, перед теми, кто шел за мной, шествовало не то мое, не то еще чье-нибудь изливающее вонючую жидкость четвероногое, и я молила Господа, чтобы на них оказались башмаки на деревянной, а не на кожаной подошве. Так или иначе, мы все шли довольно быстро, чтобы не превратиться в статуи.

Конский навоз не часто встретишь на городских стенах – обычно лишь мужчины да белки не успевают сбежать вниз, – так что испражнениям нашим многообразных летунов в балладах уделено незаслуженно большое внимание и все последующие несчастья приписаны именно им.

Как бы там ни было, все мы оказались внизу прежде, чем самый быстрый из трубадуров начал свой первый катрен[34], не говоря уже о том, чтобы закончить его. Теперь мы, встреченные с должным уважением, стояли на твердой земле, принадлежащей моему кузену, с кубками в руках и обдумывали тот самый парадокс, которым я открыла эту главу: неприятности могут таиться даже под женской юбкой.

– Ты с чем-то играешь под юбкой, – обвиняюще заметил мой кузен.

– Кому-то приходится это делать.

Ля Мамлон королевой восседала в кресле с львиной головой над спинкой и орлами вместо ножек, которое при жизни и после смерти – до сего момента – принадлежало матери Раймона-Роже. Мамли пошарила под подолом и показала ему одну из своих магических карт, потом еще несколько на пергаменте, а какие-то – на деревянных или сланцевых пластинках, причем раскрашенные так ярко и искусно, что изображения на них двигались.

– Это что еще за чертовщина? – спросил мой кузен.

Его раны, в сущности, оказались царапинами, а такие порезы раздражают мужчин.

– Это видения и заклятия, которые я получила от Раймона де Брусса.

Мой кузен протянул руку за картой.

– Их дал мне Собачья Шкура, – повторила она.

– Де Брусе – порядочный человек, – неожиданно заметил Раймон-Роже.

– А как вы в Лангедоке отличаете порядочных от непорядочных? – поинтересовался Железноликий.

– Он мне в кости коня проиграл!

Мой кузен повернул руку ладонью вверх. Карта, которую он взял, нарисованная на каменной пластинке, изображала расколотую башню у русла высохшей реки. Пока мы разглядывали рисунок, башня загорелась, причем огонь запылал с такой силой, что обжег кузену пальцы, и тот выронил карту из рук. Ногой он отбросил ее Ля Мамлон, которая тотчас же припрятала пластинку в складках юбки.

– Ты слишком поздно показала мне Безье, – молвил он. – Именно там братья мои отведали пирогов с угольями.

И тут раздались громкие крики:

– Кастелляр! – кричали мужчины. – Враг прорвался в Ле-Кастелляр!

Кровь лошади Ублюдка еще не высохла на моем боевом топоре, а мой меч и не собирался ржаветь. Я отправилась на поиски Нано, моля Бога, чтобы он уже опустел.

– Рука у тебя не болит? – спросила ля Мамлон, когда я садилась в седло.

– Я думаю, что нужно замотать ее шарфом