Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

потешаться над ними. Как же расстроился мой кузен, увидев всю эту гадость в своем замке да еще поблизости от кухонных котлов! Однако он все-таки признал их нужность, когда услышал остроты шутов и клоунов, и повел себя достаточно разумно, чтобы не высказываться на эту тему.

На месте событий наконец-то появился Симон де Монфор. Его соседи и вассалы из Парижа сражались в Ле-Кастелляре, а он оказался свидетелем зверств мародерок у ворот Разе.

Если бы мужчина изуродовал его приятелей таким образом, то воздаяние было бы ужасным, а особенно со стороны человека, подобного ему – принадлежащего к беспристрастным мира сего, жестоким, как никто другой. Когда же наши женщины швырнули ему в лицо мужские органы и кишки, он просто попросил оруженосца подать ему салфетку и заметил, что женщины горазды на всякие выходки, в особенности если они слишком молоды или чересчур стары. Его мудрость урезали до банального и часто цитируемого афоризма: «Да… женщины – всегда женщины».

То, что Симон довольно хладнокровно воспринял это происшествие, – большая удача для нашего пола. Действительно, сколько бы женщин он ни послал на костер, глаза им никогда не выдавливали и в животах мечами не ковыряли. А о том, что он мог сделать мужчинам, всем хорошо известно и вызывает сожаление, хотя сейчас он не вел войско в атаку, а просто подъехал посмотреть, как идет бой.

Женщине не следует мыться часто, а не то она рискует просто смыть себя самое, особенно если дело происходит летом. Она должна как следует укутываться от жары и надеяться, что ее влага в нее же и вернется. Плоть женская подобна горящей свечке, пот которой драгоценен. Если мужчину можно сравнить с обычной сальной свечкой, то женщина – свеча из чистейшего пчелиного воска, и следует беречь каждую каплю ее естества.

Шлюхи – совсем другие. Они постоянно трут себя в разных местах. Ля Мамлон имела обыкновение замачивать телеса по нескольку раз в день, погружая в сырую воду целые глыбы своей плоти, словно поросят, которых маринуют в рассоле.

Особое внимание она обращала на спину и, несмотря на застенчивость, ни разу не повела себя настолько скромно, чтобы отказаться от моей помощи. В противном случае ей пришлось бы тереть себе спину метлой на длинной ручке или прибегнуть еще к каким-нибудь ухищрениям. А так, стоило нам приехать в Каркассон, в замке кузена всегда находился укромный уголок, где мы могли вволю насмеяться, пока я смывала травинки с ее лопаток или обирала гальку с ее ягодиц.

Все это, конечно, не имеет прямого отношения к истории и вряд ли интересно кому-нибудь, кроме меня самой.

Другое дело – ее волосы. Она постоянно мыла их, отжимала, выкручивала и вообще поступала с ними так, как рачительная хозяйка в паре со служанкой поступают с полотном или с нетрепаным льном, вымачивая их в луже. Любая другая девушка знала бы, что расчесывать волосы лучше, чем их полоскать, а приглаживать – еще полезнее, чем то и другое, вместе взятое, поскольку волосы, чтобы оставаться послушными, должны пропитаться собственным соком.

Бедная Мамли! Быть может, за ней есть какая-то тайная вина или ее мучит чувство стыда и ощущение собственной нечистоты, хотя, с другой стороны, и мамочка ее, и бабушка были шлюхами, и в семье ее не наблюдалось иных традиций. Она беспрестанно мыла и ополаскивала свои длинные локоны, так что жизнь совершенно покинула их. При этом Мамли постоянно жаловалась на перхоть, зуд и засаливание волос, в то время как я знала, что единственное, от чего она пытается действительно избавиться, – это навязшие у нее в ушах клятвы да отвратительные слюнявые поцелуи.

Ее волосы поначалу были гораздо темнее моих – на следующий день после нашей первой встречи они казались чем-то средним между золотисто-каштановыми и белокурыми (и это после того, как их изрядно потоптала и истрепала целая куча крестоносцев). Старухи утверждают, что цвет с волос не смоешь, если только он не появился у них от коры или ягод, но это уже зависит от того, в чем ты их полощешь.

Как только мы обосновались в древней каркассонской крепости, Мамли завела манеру ведрами использовать конскую мочу. Говорят, это прекрасное средство от перхоти и зуда, хотя и не такое хорошее, как моча свиней или оленей, хотя одну из них трудно найти, а другую – почти невозможно брать.

Меня радовало, что ля Мамлон время от времени как следует полощет свои локоны в Оде и прилагает все усилия, отбивая запах конской мочи розовой водой или коньячным спиртом с мускатным орехом. А тем временем волосы ее все светлели и светлели. Я не люблю этого северного слова «блондинка», предпочитая ему наши собственные: «беленькая» или «белокурая», но Мамли действительно превратилась в блондинку, став светлее, чем я сама. У меня-то, по крайней мере, волосы сохранили оттенок поблекшего одуванчика над ушами и у корней, как у старикана с похлебкой на усах. Мамли же в мгновение ока оказалась пепельной и, похоже, недели через две должна была стать снежно-белой. Если нам когда-нибудь понадобится замаскировать ее, то придется вымазать ей голову грязью. А сейчас цвет ее волос напоминал флаг или даже знамя, мои же в сравнении тянули лишь на флажок. Искренне надеюсь, что это меня не раздражало.

Вскоре после битвы в Ле-Кастелляре, последовавшей за нашим не менее триумфальным поражением в Ле-Буре, я тем не менее уделила пару минут локонам Мамли, а потом отправилась к себе в спальню, где Фантом прибрал меня к рукам, и быстро заснула.

Я говорю Фантом, но он являлся мне не сразу, пусть даже в потрескивании пламени свечи. В объятия сна меня вела потребность в любви, свойственная каждой женщине или каждой дурочке. Когда вы, находясь на волосок от смерти, постоянно рискуете получить ее поцелуй, в конце дня вам необходимы утешение и поддержка.

Он пришел в тот самый момент, стоило мне закрыть глаза, и ни секундой раньше, чем я стала жаждать его появления. Он облек меня, как сон, и немедленно подтвердил, что это он, сказав не то «Ты нужна Франции», не то еще какую-то подобную несусветицу. «Франция призывает тебя». (Что такое Франция или кто это и где она? Я не знала ни места с таким названием, ни человека с таким именем. Филиппа Августа мы называем королем Парижским. Но что такое Париж, как не крохотный образ в моем сознании?)

Как только Фантом заговорил, в моем сознании появился иной образ, а само сознание переместилось в бедра, в мои мятущиеся