Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

– Как же!

– Слабость в лучшем случае, предательство – в худшем. В этот момент король как раз прошелся за щитами, которые отразили его вниз головой.

– Ловушка, – прошептала Мамли, – самая ужасная – магическая – ловушка.

Жиббю проснулся и теперь стоял у моего локтя.

– Это – всего лишь король, – пробурчал он. – А я еще никогда не пронзал стрелою короля, вне зависимости от того, что у него наверху – голова или ноги.

Король все еще держал в руках кубок. Швырнув его в огонь, он сделал движение, будто собрался уходить.

– Дайте о себе знать. А до тех пор напиток этот кишит змеями.

Тем не менее он вернулся, чтобы поцеловать моего кузена.

– Гадюка, – пробормотал Жиббю. – Когда король обнимает мужчину подобным образом, – что значит не больше чем поцелуй священника для девственницы, – он замышляет недоброе.

– Пусть моя графиня остается под вашим покровительством, – крикнул ему вслед мой кузен.

– Так же как и ваш юный сын.

Супруга моего кузена сбежала в Испанию. Увы, не она скрывалась под королевским одеялом в Куллиуре, а я, не будучи Раймоном де Бруссом, не могла уложить ее туда.

Итак, Педро Арагонский забрал свои щиты и ускакал обратно в ночь. Через шесть-семь минут после этого, согрев дыханием руки, хотя замок холодным не назовешь, мой кузен призвал своего личного оруженосца и вышел вместе с ним.

То же самое время Роже де Кабаре де Ластур провел, ковыряя в зубах, или же считая, сколько их у него осталось. Теперь он очень громко выругался и тоже вышел.

– Ступай за ними, – сказал Ферблан.

– Но я же женщина.

– И как таковой, поверь мне, тебе не дозволено ровным счетом ничего. Однако если ты вздумаешь делать то, что не дозволено, то тебе – раз ты женщина – никто не сможет помешать.

Я шла пешком там, где другие проехали на лошадях, а как же омерзителен стал мой путь, как только я сняла башмаки, но мне пришлось пойти на это, чтобы остаться незамеченной.

Мой кузен собирался покинуть город через Нарбонские ворота, дорога от которых вела к главному лагерю крестоносцев. Лорду де Кабаре удалось перехватить и остановить его, по крайней мере, на данную минуту. Сидя на лошадях, эти двое отчаянно спорили. Их оруженосцы почтительно спешились и отошли в сторону.

Я остановилась, прежде чем попала в свет факела, укрепленного над аркой. В этот вечер его, должно быть, обмакнули в свиной жир, потому что он жутко трещал.

– Вы приносите слишком большую жертву, – умолял лорд Роже. – Давайте соберем наших всадников – всех наших всадников на всех наших лошадях и устроим вылазку против этих. Вы увидите, как скверно они сражаются.

– Это дурной совет, и я уже предлагал подобное, а вы в своей мудрости остановили меня. Он и сейчас дурен, мой дорогой друг. Нет, Пятибашенный, я должен ехать. Граф Неверский обещает мне безопасный проезд, а гарантирует его король, который приехал с этим предложением.

– Но те условия, что вы предлагаете…

– Я – сам себе условия, и тело мое – это мой выкуп. Но что же происходит со мной и куда девался мой разум?

Он ухватил де Кабаре за эмблему на плаще.

– Все пять моих органов чувств – в смятении, а шестое – в полнейшем беспорядке! – Он огляделся вокруг и прорычал: – А все – эта треклятая ведьма! Она заставляет плоть мою восставать даже в самый разгар битвы. Одному Богу известно, что делают эти дрожжи с моим рассудком.

Я почувствовала приступ ревности к ля Мамлон. Неужели мужчина с положением моего кузена мог так влюбиться в шлюху?

– Тогда возьмите ее, друг мой. Она в вашей власти. Возьмите ее, а потом продолжим войну.

– Полагаете, я не думал об этом, не строил планов, не мечтал об этом? Она, Пятибашенный, – моей крови. Моей крови и зачата моей же кровью, вероятно, моим папашей от его племянницы и моей тетки Уксус из Сен-Тибери.

Последовало длительное молчание, а потом Ластур задал вопрос:

– А она знает?..

– Кое-что знает. Ей известно…

Я так никогда и не узнала, что же, по его предположениям, мне известно. Конечно, подслушанное признание моего женатого кузена в любви ко мне потрясло мою душу и привело меня в такой восторг, что я не сумела даже закричать, присоединяясь к протесту Ластура, когда молодой виконт покидал город.

Вот так Раймон-Роже по собственной прихоти отправился хоронить честолюбивые устремления моей матушки в отношении меня, а заодно сдавать самую неприступную крепость в мире.

Песнь пятая

В которой неприступный город тонет в кровавом поносе, а Раймон-Роже Транкавель – скорее мертвый, чем живой – содержится в собственном рассоле

Откажите человеку в воде, и его желудок тотчас же породит ему эту воду так же наверняка, как если бы сам Моисей стукнул его по заднице своим жезлом. Как только тело начинает терять жидкость, ты должен принимать соль ртом и воду ведрами или же немедленно умирать. Народ Раймона-Роже начал умирать. Он уехал из города не из-за меня, а выражая свое высшее сострадание к людям и здравый смысл, который, как он боялся, могло подавить желание.

Я возвращалась по своим собственным следам от Нарбонских ворот цитадели к замку уже на рассвете. Я шла и видела, как на улице раскладывают тела умерших во время каркассонского мора. Указов, запрещающих это, никто не издавал, а если бы и издал, то вряд ли у кого возникло бы желание следовать им. По сточным канавам текли экскременты, а на булыжных мостовых – от стены до стены – было по щиколотку мух. Совет короля Педро мой кузен получил ни днем раньше, чем следовало.

В то время как я пробиралась домой, мысли мои, подобно желудку, полнились неприятными переживаниями. Осада, конечно, – дело благородное. За время крестовых походов Филиппа Августа, Симона и затем – короля Людовика Святого[36] мы видели их немало, и все они соответствовали правилам ведения войны и не менее почитаемым воинским уставам. Согласно имеющимся трактатам воин во всем подобен мирным жителям: ему нужно есть, ему нужно пить. Но даже трактат короля Цезаря забывает упомянуть, что у воина существует здоровое желание облегчаться. И, обратившись к этой проблеме, мы видим, как много осад закончились удачно или потерпели поражение в зависимости от того, по какую сторону стены вы находитесь.

Те, кто снаружи, почти не сталкиваются с трудностями такого рода. Когда им требуется облегчиться, к их услугам – весь мир, а