Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

этот Транкавель, бывший хозяин здешних мест, заразил себя кровавым поносом. Он совершил этот жуткий поступок по своей собственной воле, чтобы досадить тем из нас, кому он принадлежит.

Подковы его коня высекали искры из булыжников мостовой, а наша лошадь следовала за ним с отчаянным грохотом, так что мы услышали продолжение через пару секунд:

– Короче говоря, сейчас он при смерти.

Услышав о судьбе своего бедного кузена, я лишилась дара речи.

– Смерть – это то единственное, от чего я не могу спасти мужчину, – заметила ля Мамлон с подобающей скромностью.

– Ты можешь помочь ему одним способом, – так, как хочет граф Симон. Ты спасешь его, раскинув для него ноги.

– Глупости, – отрезала моя подруга. – Стоит мне хотя бы приподнять юбку в его присутствии, он подумает, что уже попал на Небеса и помрет в мгновение ока.

– Пусть так, но это тем не менее разрешит спор между де Монфорами. Транкавель начал endura, и таким образом приговорил себя к смерти. Если его не убьют понос и лихорадка, то он умрет от endura. Вы понимаете, о чем я говорю, дамочки?

Endura – это пост, который еретики Лангедока соблюдают до самой своей смерти. Это – странствие в духовные сферы, и, конечно, мы понимали, о чем идет речь.

– Если ты сможешь уговорить маленького монашка, преклонившего коленки между мужских ребер, выпрямиться на секундочку, пусть даже на одной ножке…

– Я знаю способ, – призналась ля Мамлон.

– Чтобы одна из вас, а может, и обе успели приподнять юбки и повесить свои венчики ему на шейку, а возможно, и дать им соскользнуть ему на плечики…

– Не стоит наставлять нас подобным образом, – угрюмо заметила я, – в особенности меня.

– В особенности ее, – эхом отозвалась ля Мамлон.

Все обстояло в точности так, как говорила матушка. Самые малознатные дворяне не способны придержать языки.

Таким образом, молодой Транкавель нарушит свой endura по причине вышеупомянутого плотского познания женщины. Нарушение поста настроит его на мысль о восстановлении собственного здоровья. Это бесконечно обрадует лорда Симона, а заодно позволит Ублюдку Мердену выиграть пари.

Так, исполненные горя и ужаса, мы цокали по мостовой, пока не въехали в Ле-Бур.

От битвы не осталось никаких следов, за исключением черепицы под ногами, запаха горелой соломы и разбросанных по земле стрел. Трупы уже убрали, но запах крови еще стоял повсюду.

– А на что они поспорили? – спросила ля Мамлон просто для того, чтобы продолжить разговор.

– На монастырь. Лорд Симон жаждет получить его виноградники, а Ублюдок – его монашек.

– Тогда выиграют они оба.

Мы приближались к цитадели и грозным каменным сводам ее главных ворот, так что тень надежды промелькнула очень кстати.

– Вы не знаете этих де Монфоров. Кто бы из них ни выиграл пари, он назло побежденному брату сожжет то, что ему не нужно.

– Тогда пусть выиграет Ублюдок, – заявила ля Мамлон, сверкнув глазами. – Нашему сеньору виконту придется опорочить свои endura, ибо мы не можем позволить де Монфору наложить лапу на эти виноградники.

После минутного раздумья я согласилась.

Он жег монахинь в Безье и в Сен-Мари-ля-Драгон и, возможно, уже вошел во вкус.

Мамли тихонько читала молитву, бормоча ее со спины нашей лошади.

– Слава богу, что я только шлюха, – шептала она, – и никто не будет вглядываться в мое лицо.

Я тоже должна сыграть свою роль. Нам предстоит отправиться в темницу моего кузена; провести там некоторое время и выйти оттуда, оставшись неузнанными. Если Ублюдок хоть мельком взглянет на меня, то какие там монахини и виноградники – они устроят нам личный костер. Меня знали в лицо и многие другие мужчины – я же скакала во главе войска, а отражение моего лица в воде дало мне возможность осознать, что я на редкость красива.

Что же касается дьявольского пари, то я просто обязана спасти Раймона-Роже, пусть даже физически вместо меня это сделает ля Мамлон, возбудив во мне ревность на всю оставшуюся жизнь. Выбор оказался жестоким: не то спасти от пламени монастырь, на который нацелился Ублюдок, не то – сберечь урожай винограда для лорда Симона. Я видела в этом аллегорию своей собственной сладостной лихорадки. Раз уж речь шла о кузене, то сердце мое склонялось к монастырю, как, впрочем, и к виноградникам: одно в другом и оба – меж ног моих, пылая чудовищным жаром.

От городских ворот нас провели к замку; Мамли молилась, не прерываясь ни на миг. Наш рыцарь и его оруженосец помогли нам спешиться. Мы сделали это под приветственные крики нескольких сотен вооруженных людей, после чего проскользнули в большой зал, натянув капюшоны и прикрыв лица. Если бы я только могла, то прыгнула бы прямо во двор или забилась как мышка в капюшон своей накидки, в самый его кончик.

– Сюда, благородные дамы, прошу пройти к огню.

Если я и в самом деле помнила голос Симона де Монфора, то подозвал нас именно он. Тем же, кто толпился вокруг, он заявил:

– Ведите сюда эту парочку и поставьте их поближе к огню. Чем скорее они начнут искать на себе паразитов, тем быстрее я увижу, за что заплатил свое серебро. Уж жара-то заставит их вылезти из капюшонов, а заодно и из этой паршивой одежонки.

Чесаться мы не чесались, а из-под капюшонов выглядывали лишь завитки волос на наших лбах. Пока мы жили в замке, Мамли упросила меня выловить на ней всех блох, а что до меня, то мужчины стали называть меня святой, но это не соответствует истине – ведь хорошо известно, что на мне в жизни не было ни одной блохи.

Симон де Монфор оказался не из тех, кто унижает женщин, пусть даже шлюх, во всяком случае не из тех, кто отдает подобные приказы. Он мог жечь нас сотнями, причем делал это с большой охотой, но способность оскорблять женщин была чужда его натуре. Стоя с опущенной головой, я услышала, как он крикнул:

– Брат, это – официальное пари. Не хочешь ли ты взглянуть на то, чем мы собираемся искусить Раймона-Роже, я, как и прежде – молясь за то, чтобы он допостился до вознесения на Небо, а ты – с верою, что ни один мужчина не в силах устоять перед грехом?

– Правильно, – раздался чей-то пьяный голос. – Пусть эти женщины раскроются!

Крестоносцы одобрительно взревели, а потом выслушали ответ Ублюдка. Мы тоже обратились в слух – ведь наши висящие на волоске жизни целиком и полностью зависели от него.

– Я не могу бросить кости! – Послышался стук костей в кубке. – Охота была считать укусы