Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

и в то же время – дух. Так вот, когда эта масса плоти устало склоняется у порога смерти, у него остается отдельная часть, и вся она – сплошной дух. Именно к Мамли ля Мамлон устремлял свой нежный взор этот вернувшийся почти из небытия воин, но слова свои обращал ко мне.

– Кузина, – сказал он, – как перед Всеблагим Господом Богом, тетушка, ваша мать, была права. Мне следовало жениться на вас и с вами делить свое ложе. И я еще смогу это сделать, если только…

Он застонал и стал бормотать так, как свойственно влюбленным, что не очень-то отличается от стонов, издаваемых умирающими.

– Неужели это прекрасное сияние – действительно моя кузина? – Он переводил глаза с одной из нас на другую. – Ты ли девушка мой крови? Ты – мой прекрасный сон, – всхлипывал он, – сон, который я теперь ощущаю, как свою лихорадку. – Он снова всхлипнул. Мы все всхлипывали. – Мне кажется, что ты всего лишь пламя свечи и погаснешь через мгновение.

– Нет, – ответили мы обе.

– Это правда, кузен, – добавила я, – честное слово.

– Ангел или огонь тлеющий?

Черты его лица растворились в темноте. Он прошептал:

– Думаю, что вы – всего лишь мотылек. Впрочем, нет – мотылек не стал бы жить здесь. Я просто уже умер. – Великан стоял на пороге смерти, но в умозаключениях его проглядывал все тот же несломленный боец. – Все, что я вижу, – это птица, сотканная из тумана, прозрачная болотная птица. И пузырьки горючих паров, поднимающихся из этой ямы, в которой я лежу.

– Мы здесь для того, чтобы помочь вам, кузен. Горожане…

Ля Мамлон слегка сжала его тело, и великан еще на один шаг приблизился к смерти.

Дух же кивнул и высказал, что у него на уме.

– Сестра! – закричал он. – О, моя бедная непризнанная сестра и любовь моя!

Он схватил меня за руку и стал покрывать ее поцелуями.

– О, сестра, сестра…

– Он думает, что ты – монашка, – предположила Мамли. – Если ему так уж хочется сыграть именно в эту игру, то я здесь как раз для того, чтобы услужить ему, пусть даже и на смертном одре.

Его глаза перебегали с одной из нас на другую.

– О, моя Перроннель, – произнес он, – что за чудо твои светлые волосы. Мой рассудок столь слаб, что твой образ раздваивается перед моим взором.

Я не знала, что нам делать после этого. Спасать виноградники, уважив его угасающее тело, или спасать монахинь, восхищаясь крепостью его духа?

Ля Мамлон пришла к привычным для нее выводам: она уже наполовину подняла юбку и наполовину опустила задницу, когда случилось нечто немыслимое.

В яме с важным-преважным видом появился Мерден в сопровождении свиты. Он углядел обнаженную твердость в пламени свечи, а может быть, не ее, а меня, вставлявшую новую свечу в подсвечник.

– Я выиграл, – возликовал он. – Заклад – явно мой, и теперь я – гордый владелец всего этого монастырского птичника.

Я показала ему свечу, чем, безусловно, выдала себя.

– Все обман, – объявила я. – И ничто пока не завершено.

Махнув апельсином, который он прижимал к носу, Мерден подал знак своим бандитам, чтобы они удалились.

– Итак, я нашел тебя, – произнес он. – Побегать здесь особенно негде. Виконта же мы используем как подушку.

– Ну и шлюху вы себе нашли, – заметила ля Мамлон. – Предупреждаю вас совершенно искренне – с ней не все в порядке, она – заразная.

– Но пару недель назад, будучи чистой, она объявляла себя девственницей.

– Это одна из ее уловок, – отвечала Мамли. – Грех часто кажется невинностью, но он оставляет пятна на…

– Радуйтесь тому, до чего вы меня довели, – сказала я.

– Так я посажу тебя на свой меч, если уж не на свой…

– Позвольте мне сесть на него, – предложила Мамли. – Аристократов я обслуживаю бесплатно.

Эта милая девушка опять пришла мне на помощь.

Свита Ублюдка состояла не из тех вооруженных бандитов, которые бесчинствовали в нашем доме в Сен-Тибери, а иначе Мердену пришлось бы напасть на одну из нас, невзирая на непреодолимую вонь.

Но эта невыносимая вонь сразила-таки его. Подземелье башни, называемой Пинта, содержало квинтэссенцию любых нечистот, на которые способны человек или лошадь, и это вынудило Ублюдка отступить, прежде чем он успел даже расстегнуть ремень. Того, что запах достиг его ноздрей, оказалось вполне достаточно.

Мы поспешно преклонили колени на маленьком островке чистоты, приготовленном нами для кузена. Пусть глаза Раймона-Роже оставались закрытыми, зато мы оттерли от грязи его тело.

Я не умею разговаривать с Господом, ля Мамлон же прочла свои молитвы легко и с достоинством.

– Господи Боже, – сказала она. – Благодарю тебя, благодарю тебя и благодарю тебя снова.

Она говорила с Ним, как с любым из мужчин, предложившим ей безделушки.

– Благословляем тебя за то, что ты до сих пор хранишь слуг своих целыми и невредимыми, – вставила я.

– Я, Мамли ля Мамлон, от всех своих имен особо благодарна тебе, ибо только что волею твоею понесла.

– Но ведь Ублюдок и пальцем тебя не тронул! – заметила я.

– Я говорю о Транкавеле.

– Не может быть. Ты же едва прикоснулась к нему.

– Жизнь, голубка моя, иногда на редкость быстра.

Когда мы поднялись, чтобы уйти из этой дыры, она добавила:

– Поверь мне, я действительно благословенна. В последний раз я была беременна только вчера и тогда чувствовала себя совсем иначе.

Мамли нередко оказывалась беременной на одну-две минуты и часто притворялась таковой, чтобы объяснить свой отказ обслужить мужчину со зловонным дыханием или слишком зубастого. Она говорила, что может вызвать выкидыш, переступив через камень или показав задницу луже.

Навязчивая идея насчет того, что она вынашивает чудесного ребенка, была не только дурацкой, но и опасной. Мужчины наказали бы ее за это даже с большей готовностью, чем за то, что она – ведьма, хранящая под юбкой предсказывающие будущее картинки, известная сторонница Раймона Собачьей Шкуры.

Если бы Мамли заявила, что она носит в себе семя умирающего Транкавеля, она, во-первых, потеряла бы любовь своей единственной подруги в этом мире, каковой я почитаю себя, а во-вторых, ее бы сожгли, причем не из-за предрассудков, а по соображениям политики и алчности, ибо среда, питающая их, неисчерпаема.

Она все еще пребывала в своенравном настроении, когда мы, покинув кузена, поднялись на несколько ступеней вверх и очутились в караульном помещении, переполненном сквернословящими мужчинами (найдите мне караульное помещение, переполненное сквернословящими женщинами, и я покажу вам гораздо более приятное местечко), которые тотчас же стали хватать нас так, как это делают воины, отставив в сторону свои кубки, отложив копья и обнаружив, что им некуда приложить руки.

– Это шлюхи с