Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

Он принялся расчесывать свои струпья с таким видом, будто получил их в бою.

– Я даже слыхал, что среди них были и женщины – женщины, сражавшиеся мечами. Если поверить в это, то после можно верить всему подряд.

– Раймон-Роже при смерти, – сказала я, стараясь не отходить от своей главной темы.

– Я и сам недалеко от нее, – пробурчал какой-то юнец. – Скоро пойдет дождь. Стены нам здесь строить не разрешают, а крышу сделать не из чего.

– Интересно, что сталось с его плащом и лошадью? – вопросил Лисий Нос. – Я бы с удовольствием сожрал эту лошадь, до последней капли подливки.

– Он щедро наградит и плащами, и лошадьми того, кто его спасет, – пообещала я.

– Но только не из цитадели, – сказал Лисий Нос. – Она неприступна, а иначе бы они не стали ее забирать.

За этими мудрыми словами последовали новые плевки. Мерзавцы продолжали свое занятие, не думая о том, что именно страдания моего кузена позволили им наполнить рты влагой, достаточной для этих бесконечных плевков.

Я пыталась объяснить им все это, но тщетно. Из глупого положения, в которое я попала, меня вытащил Соломон из Героны, сидящий весь в черном и потому такой же незаметный, как ворон на вечнозеленом дереве.

– Нам всем трудно понять смысл этого крестового похода, – признался он. – А если человек не может что-либо понять, то ничего уж тут не поделаешь! Я говорю не только за себя, единственного во всем Лангедоке человека без крайней плоти, но и за вас, Перроннель де Сен-Тибери, единственную женщину с мужским характером и отвагой в той же самой стране.

Этим взвешенным заявлением он вернул мне уважение к себе самой, и я, как и всякая другая женщина на моем месте, почувствовала себя заметно лучше.

К сожалению, он еще не закончил.

– Так как же нам определить, чью сторону принять, если граф Раймунд Тулузский ухитряется быть на обеих сразу?

– Мой кузен знает, на чьей стороне выступает он, – упорствовала я. – Он принадлежит самому себе, а все мы – ему.

– Что касается меня, то во мне он владеет разве что крайней плотью, – мрачно ответил Соломон, – а я оставил ее в Героне.

– Так что же ее кузен? – осведомился у него Лисий Нос.

– Одна из его частей принадлежит графу Тулузскому, правда, я забыл какая, а все остальные, включая жену и отпрыска, принадлежат королю Испании Педро. И оба они заявляют, что Симон де Монфор может забрать его себе.

– Король Педро – испанец, – заявила я.

– Вот тут вы добрались до сути, – заметил Соломон, – до самой сути. Странно, что никто не сделал этого ранее.

– А что касается Раймунда Тулузского, то у моего кузена вдвое больше замков, чем у него.

– Верно, – согласился Соломон, – только у графа Тулузского вдесятеро больше борделей, и до сего дня крестоносцы не захватили ни одного из них.

Итак, эти трусы совсем не рвались в бой, и я отправилась упрашивать их жен, чтобы они заставили мужей изменить свое решение.

Направляясь к ним, чтобы заручиться помощью всех амазонок и мародерок, которых только удастся найти, я споткнулась о лежащее на земле тело, одетое в доспехи. К своему ужасу, я узнала Железноликого. Если бы воры не украли его меч и не сорвали эмблему, то его боевой наряд можно было бы считать целым.

Осознав, что эти раскинутые и разрозненные голова и конечности – не что иное, как бренные останки существа, называвшего себя лордом Фербланом, я пришла в отчаяние. Поскольку Железноликий однажды спас мою жизнь, мне приличествовало именовать его этим присвоенным титулом. Но так или иначе, передо мной лежало все, что осталось от моего лорда Жестяного, а может, и все, что он когда-либо представлял собой.

У меня возникло искушение представить, что он просто заснул, но никто, даже демон не укладывается спать с отделенной от туловища головой, которую к тому же расклевывает пара ворон.

Содержимое его жестянки для мозгов, видно, пришлось им настолько по вкусу, что эта парочка суетливых обжор совершенно не собиралась улетать – я буквально вытрясла их из его железного черепа. Они отлетели на некоторое расстояние, а потом вернулись и опять забрались в него. Мне пришлось стучать по шлему кулаками, а потом долбануть их длинным камнем. Я не могла не проявить настойчивости.

Я намеревалась воздать моему другу должное. Он не ластился ко мне, как Немой, и не держался со мной с грубовато-добродушным юмором, подобно Горбуну Жиббю. Он относился ко мне так же внимательно, как первый из них, и так же грубовато, как второй, словно он мой отец. Я не скажу, что он был мне отцом. Ни одна женщина не пожелает назвать батюшкой металлический ящик, а уж тем более – демона. Он – хоть и не казался мужчиной – как-никак спас мне жизнь, а еще больше сделал для Девушки-Рыбы, подвигнув Виолетту ля Вьерж петь слаще малиновки, охраняющей свое гнездо, – настолько проворен оказался его хвост.

Ее-то, конечно, здесь и в помине не было. Так случалось всегда, стоило ей только понадобиться миру. Я плакала в одиночестве.

Грудная клетка Железноликого оказалась совершенно пустой. В ней я нашла лишь какую-то гнусную гущу – не то ржавчину, не то сгустившийся пот, не то еще какие-то останки жизнедеятельности смертного или бессмертного создания, тем более что оно обитало внутри доспехов. Птицы уже склевали все то, что являлось им самим. Если, конечно – как я и подозревала, – он вообще когда-нибудь находился в доспехах.

В рукавах его доспехов тоже ничего не было, за исключением свернувшегося змеей кусочка пергамента, который я обнаружила в одном из них и приняла за кожу Железноликого. Единственным доказательством того, что совсем недавно в рукавах находилось что-то другое, являлось мое воспоминание о его неопрятных ногтях. Такие, впрочем, есть и у ворон, а вот когти – неотъемлемый признак Великого Зверя.

Ноги пахли прокисшим вином. Однажды мне пришлось видеть, как кровь его потоком хлынула из культи, ослепила Ублюдка и так разъела лица его приспешников, словно по жгучести соперничала с кровью дракона. После этого она обратилась в вино. Я сама пила его из ноги, и это – чудо старика Железноликого.

В шлеме Ферблана находилось прямо-таки гнездо из человеческих волос, и он кишмя кишел блохами, слизняками и прочей нечистью, охочей до мертвечины. Неудивительно, что вороны проявляли такую настойчивость. Слизни – это порождения дьявола, состоящие в дружбе с гномами и пиявками. Они выползают из земли