Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

– Скажи, Перроннель, это – правда?

– Если Мамли и забеременела, то сделала это в мгновение ока.

– Да она и своих любовников ублажает в один миг, – заметил Жиббю. – По ее словам, они и глазом моргнуть не успеют, а она их уже в вечность доставляет.

Мужчины начинают такие разговоры, когда их мозги растрясутся от езды верхом.

Сама я не болтала, а лишь отвечала на вопросы. Я думала о святом Доминике и гадала, не слишком ли он свят. Как и Железноликий, он, что ни говори, – еще один краб из испанских прудов, а рядом со мной и так уже скачет одна довольно странная рыбка.

От нашего лагеря до Пенотье мы мчались бы быстрым галопом, если бы лошади, конечно, могли мчаться галопом по дороге, вымощенной подогнанными плитами. Нам пришлось держаться дороги Чародеев, поскольку почва в этих краях местами очень сырая, а текущая там река извивается куда причудливее, чем змеи в корзинках, открываемых на ярмарке цыганами.

Никаких дел в Пенотье у нас не было, да и его жители тоже не выказывали особого желания к этому.

Сначала мы услышали, как визжат женщины, причем явно не от радости, а затем двадцать мужчин и с пол сотни мальчишек вышли из стен города и стали стрелять в нас из луков. По большей части они промахивались, поскольку хоть мы и скакали спиной к закату, небо уже так потемнело, что это не имело значения.

Дорога неизбежно привела бы нас к этой шайке лучников. Нам следовало либо проскочить мимо них, либо повернуть назад. Мы решили проскочить.

Железноликий настаивал на том, что они нарочно целятся мимо, а иначе уже давно бы расстреляли нас.

– Если они не попадают в нас, – вопросила я, – то как же они предполагают разыскать потом свои стрелы, тем более в полной темноте?

– Перроннель рассуждает правильно, – заявил наш лучник Жиббю.

Он пришпорил лошадь и прижался лицом к ее шее, оставив свой горб торчать как тюк с шерстью на спине вьючного осла.

Немой проделал то же самое, но более ловко, низко наклонив голову и поджав ноги так, что весь стал не шире носа собственного коня. Если бы кто-то и попал в него, то разве что в спину, и это облегчило бы ему смерть, поскольку его кишки не стали бы вываливаться, вздумай мы выдернуть стрелу.

Я не сделала ни того, ни другого, а продолжала ехать выпрямившись, желая, как сказала бы матушка, выглядеть достойно.

А между тем стрелы этих чокнутых любителей поупражняться в стрельбе из лука продолжали свистеть мимо наших ушей, как ополоумевшие от бескормицы птицы. С каждым шагом опасность быть заклеванными их острыми клювами все увеличивалась.

Лучники растянулись в линию, словно соревнуясь в стрельбе по мишени или пытаясь подбить осеннюю утку. От отсветов закатных лучей глаза их горели ярко-желтым пламенем, а хорошо мы видели только белые кисти рук. Стрелки прицеливались так тщательно и так сильно натягивали луки, что я стала думать, будто Железноликий и впрямь оказался прав: лучники не хотели в нас попадать.

Они не хотели попадать в меня, потому что на моей голове копна женских волос, а лицо – приветливое; они не хотели попадать в Жиббю или в Немого, потому что их лица могли выражать или выражали что угодно, у друзей моих хватало смелости демонстрировать их.

На расстоянии тридцати шагов от цепочки лучников я уже пришла к твердому убеждению, что выстрелы были всего лишь предупреждением о том, что мы должны оставить Пенотье в стороне от своего маршрута, и это вполне соответствовало нашим намерениям. Я так уверилась в этом, что даже позволила себе побеспокоиться о безопасности Ферблана, существа, вышедшего из преисподней и не имевшего никаких черт лица, – из-за жесткости доспехов Железноликий не мог пригнуться и спрятаться за выступающими частями своей лошади. Я оглянулась и убедилась, что он цел и невредим. Ни одна стрела не ударила в его доспехи, и ни одна не задела его лошадь.

Я чуть не натянула поводья возле лучников, чтобы швырнуть им монету или краюху черствого каркассонского хлеба, которого мне ничуть не жаль, но тут бросила взгляд на горб Жиббю.

Стрел в нем торчало больше, чем игл у ежа, и к ним добавлялись все новые и новые.

В этот самый миг вдоль шеи Нано и у меня под мышкой тоже пронеслась стрела, которая наверняка выпустила бы из меня немало крови или что-нибудь еще похуже, если бы не великолепная работа Констанс де Кулобр.

Две стрелы пронзили Железноликого: одна – ногу, вызвав немедленное винотечение, а другая – решетку его шлема. Она так глубоко воткнулась в этот дуршлаг, что могло показаться, будто ее проглотил фокусник, и заставила Ферблана издать леденящий душу крик и повалиться на луку седла, а его кобылу – крутиться по кругу, благополучно затаптывая при этом огромное число лучников.

Некоторые из них упали на землю, другие удрали, а оставшиеся продолжали стрелять. Поскольку мы находились в самой их гуще, это означало, что они стреляют друг в друга. Видимо, им не пришлось посплетничать с мужчинами Ле-Бура.

Пока эти недоумки убивали друг друга, мы вырвались из их толпы и помчались прочь. Немой подхватил лошадь Железноликого под уздцы, и мы повлекли своих раненых друзей на запад от Пенотье.

Остановились мы в перелеске, едва ли на расстоянии полета стрелы от конца городских построек.

Железноликий по-прежнему клонился набок, как дерево, в ветвях которого застрял здоровенный камень. Он так сильно наклонился, что у Немого едва хватало сил поддерживать его в седле.

В горбу Жиббю застряло так много стрел, что кровь даже не могла литься из него, как не льется масло или вино из хорошо закупоренной бочки. Когда мы освободим от этой боли Жиббю, кровь хлынет рекой.

Мы усадили Жиббю так, чтобы его руки покоились на большом валуне до тех пор, пока умиротворяющая смерть не убаюкает его. Потом мы уложили на землю нашего бедного Железноликого – ногами в кусты, а стрелою – в небеса.

Глаза мои наполнились слезами, и наступила ночь.

Бедный Ферблан! У него или вообще не было головы, или же стрела пронзила ее насквозь и застряла с другой стороны.

Нелегко смотреть, как умирают твои друзья, пусть даже в случае с Железноликим я уже набралась некоторого опыта. Я тихонько потянула за стрелу.

Она не выходила, и я потянула снова, уже сильнее.

– Поосторожней! – точно из-под земли раздался страшный голос. – Ты сейчас лишишь меня уха.

Возможно, он