Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

– Я Перроннель де Сен-Тибери из рода Транкавелей.

– Мы вываливаем свой навоз в дальнем конце города, – снова раздался женский голос.

– Да, значит, они уже прослышали, где пребывает твой кузен. – Железноликий усмехнулся, несмотря на то, что дождь вовсю стучал по его крыше. – Они знают, что он в…

Я остановила его. Словцо это – достаточно милое, достаточно обычное – определенно звучит по-дружески на нашем родном лангедокском наречии, но произнесенное чужеземцем кажется на редкость отвратительным.

Боюсь, что именно так оно и прозвучало для ушей добрых жителей Пезана. Никто из них больше ничего не сказал и не сделал, кроме того, что бросил на нас здоровенный камень, который вскользь задел круп лошади Железноликого, заставив нас пуститься в галоп. Если они и стреляли в нас, то либо промахивались, либо стрелы их оказались слабее, чем дождевые капли.

Мы обогнули город и опять оказались не то в речке, не то в быстро растекающейся луже. Что бы это ни было, вода струилась повсюду вокруг нас.

– Куда теперь? – спросила я.

– Здесь есть часовня, – ответил Железноликий, – приблизительно в половине лиги отсюда. Она принадлежит Ля-Мадлен и ее благословил сам святой Доминик.

Стоило нам найти брод, как мы тотчас же направились к этой часовне.

Господи, прости того, кто подумает, будто я и мои спутники были уже по горло сыты знакомством со Святой Марией Магдалиной. Он – не прав. Ля-Мадлен – наша исконная святая и пришла к нам вместе с феями.

Спина лошади – шумное место; каждая лошадь, скачущая по камням, гремит сильнее, чем кузнец, имеющий дело с четырьмя наковальнями.

Нам повезло, что дождь делает дорогу и камни более мягкими, конечно, не в алхимическом смысле, а потому, что покрывает их грязью и слоем опавших листьев. Повезло нам также и в том, что было сухое время года, где-то посередине между летом и осенью, когда листья уже не так прочно держатся на ветках. Другими словами, мы продвигались вперед так же тихо, как топчущиеся в хлеву коровы, и так мягко, словно наши лошади шли по соломе.

Таким образом, мы не слышали никаких звуков от того, что располагалось перед нами, а то, что располагалось перед нами, никак не слышало нас.

Зато слух мой уловил, как всхрапнул Нано, а потом заговорил Железноликий:

– Я разжижаюсь. В моем вине – вода, а вино мое – это моя кровь. С каждой секундой я становлюсь все слабее и слабее.

Я же отнюдь не чувствовала, что слабею. Я чувствовала себя так, как любая женщина, по внутренней поверхности бедер которой текут струйки воды, беспокоя ее лошадь и проникая к тем частям ее тела, которым ни вода, ни солнечный свет не были ведомы с самого ее детства. Я настроилась на философский лад.

– А что, разве дома лучше? – спросила я вслух. – Новый Каркассон – всего лишь поле. В нем я могу претендовать только на кусок земли под суком и мою часть кочки. Но с этого сука теперь наверняка льет вода, а кочку – просто смыло.

Вспышка молнии осветила местность на много лиг вокруг, а потом все опять погрузилось во тьму.

– Спокойно! – прорычал Жиббю, обращаясь не то ко мне, не то к непрекращающемуся грому.

Груз, отягощавший его спину, как будто бы стал меньше, чем еще секунду или две назад. Действительно стал, ибо в руках он держал пучок стрел, выдернутых им из горба. Жиббю наложил одну из них на тетиву своего лука и с тревогой уставился вперед, но вспышка молнии на этот раз оказалась очень короткой, почти мгновенной.

Я не разглядела следов крови на горбе Жиббю; но разве можно увидеть их на такой вымокшей одежде?

Итак, я ехала рядом со вторым мужчиной из нашей компании, который мог похвастать наличием мужского органа. Подобно Железноликому, паукам, ящерицам и скорпионам, он, получив ранение, мог оставаться невредимым, а будучи покалеченным – не испытывать боли.

Я не располагала временем размышлять над подобными чудесами. Немой, у которого вообще не было мужских частей, вытянул руку и провел ей вокруг себя, дотрагиваясь до наших лиц, после чего мы резко остановились.

Рот у Нано очень нежный, и поэтому он запротестовал, но не громче, чем шумели потоки дождя у нас под ногами. Смех, раздавшийся где-то впереди, продолжался с неослабевающей силой, а потом перешел прямо-таки в раскаты хохота.

– Крестоносцы! – прошипел Железноликий.

Он не видел в темноте и тем более – сквозь стены, но шум от этих северян невозможно спутать с чем бы то ни было. Они смеются не из удовольствия и не от счастья, а просто желая напомнить друг другу, что они здесь. Они стрекочут как сойки, и в их веселье нет радости.

Я услышала, что Немой взводит свой арбалет.

Перед нами стояла часовня, строеньице не выше сарая, но не оставлявшее сомнений в своем предназначении, ибо через открытую дверь был виден свет алтаря, а из-под свеса крыши словно по волшебству мерцали огоньки свечей.

Несколько десятков мокрых и очень несчастных лошадей переминались возле коновязи рядом с часовней. Я почувствовала, что остальные где-то недалеко, и когда молния сверкнула в следующий раз, увидела, что несколько сотен их расположились на расстоянии в половину полета стрелы. Прежде чем снова наступила тьма, я углядела целое войско крестоносцев, рассыпавшееся по всей равнине. Правда, я не заметила самих всадников, но полагаю, что они спали под одеялами среди лошадей.

Неудивительно, что жители Пенотье стреляли в нас, а в Пезане нам не открыли ворота. Если по соседству и существовали какие-нибудь другие городишки, то их жители проявляли благоразумие и огня не жгли.

Наши лошади почуяли чужих, но не испытывали по этому поводу никакого воодушевления. Струи дождя лились на наши головы, сильный ветер дул нам в спины, и наши лошади, как и мы сами, толком ничего унюхать не могли.

Мы уже осторожно разворачивали коней, когда позади нас раздался резкий окрик:

– Кто идет? Именем папы Иннокентия и короля Филиппа немедленно ответьте, кто идет?

Все это прозвучало на наречии северян, а затем последовала новая команда:

– Стойте на месте и назовитесь!

В самый разгар бури мы наткнулись на дозор или, по меньшей мере, на разъезд крестоносцев.

Когда мы, развернув тем не менее наших лошадей, уже собирались пришпорить их, тот же голос прокричал:

– Со мной – отряд арбалетчиков, и все арбалеты – на боевом взводе, так что стойте на месте, всадники.

Я не могла разглядеть ни отряда стрелков, ни самого кричащего. Если он видел