Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

class="p1">Мужчины думают, что время, данное жизнью, можно тратить на игру в кости. Женщины же знают, что его следует тратить на более серьезные вещи. Я с неохотой оставила Железноликого на этот его час и отправилась на поиски своих мародерок.

С десяток моих приятельниц расположились вокруг лежащего на земле старика лет пятидесяти и обсуждали вопрос о том, как наилучшим способом помочь ему свести счеты с жизнью. Одни предлагали задушить его подушкой, другие – сунуть головой в пруд, а самые жестокие – щекотать ему пятки.

Услышав это, он поднялся с земли и заковылял прочь, как это делают некоторые люди, когда с возрастом в них развивается непомерное упрямство.

– Он собирается вступить в ополчение, – пошутила одна из мародерок. – Если мы не будем осторожны, то растеряем все наши трупы подобным образом.

Я предложила им отправиться со мной через реку и прикончить там нескольких крестоносцев. Эта добыча была бы гораздо богаче.

Мародерки ответили, что туда слишком долго добираться, а трупов и здесь хватает. В лагере едва ли остался хоть один человек в полном здравии или же с маломальским запасом сил.

– Смотрите! – вдруг закричала одна из них. – Я приведу вам хороший пример. Вон голова самой смерти в отполированных одеждах.

– Он не то гроб, не то краб, – отозвалась другая. – С протухшим мясом внутри, чем бы он ни являлся.

Нуждаясь в их поддержке, я расхохоталась вместе с ними, даже не обернувшись.

И тут кто-то, словно краб клешней, ухватил меня за рукав. За мной стоял Железноликий. Оказавшись предметом женских насмешек, он вовсе не находил их забавными.

Он повел меня прочь.

– Мы не будем штурмовать цитадель, – сказал он, – даже если наберем для этого десять тысяч воинов. Нам нужно подождать, пока «сорокадневники», покинув крестоносцев, не ослабят их войско.

Мое нетерпение он просто игнорировал.

– То же самое относится и к их осадным машинам, на острове. Мы не сможем захватить ни одной катапульты, пока стража не начнет терять бдительность и караульные не привыкнут дремать на посту.

Щелкнув грязными коричневыми пальцами, он подозвал к себе Немого и Жиббю.

Его гордая армия разбредалась тем временем по своим женщинам. Их женщины представляли собой мою гордую армию и уже сами разбрелись кто куда.

– А пока мы снарядим миссию, – произнес Ферблан.

– Переговорить с де Монфором? Да он отрежет нам языки и сожжет все остальное.

– Без твоего язычка, Перроннель, нам будет только спокойней. Молчание твое сослужит нам всем хорошую службу.

Я впервые услышала, как смеется Немой.

Не успела я и задуматься над звуком, как Ферблан продолжил:

– Я предлагаю отправить миссию к святому Доминику.

Он схватил меня за запястье, как будто хотел подчинить себе мой разум, прижимая пальцами мой пульс.

– До него можно добраться быстрее, чем за день. Доминик из Каларуэги, может, и не станет командовать крестоносцами, но они у него в подчинении. Если бы Раймон-Роже умер в этой башне, то святой Доминик был бы очень недоволен.

– А вы-то откуда знаете?

Я выдернула руку из его лапы.

– Кем это вам приходится святой Доминик, если вы притворяетесь, что знаете его мысли?

– Перроннель, ты хочешь посплетничать, или мы все-таки поедем?

Я скакала, и сердце мое гулко билось от странного волнения. Стоило мне закрыть глаза, и мой Фантом приказывал продолжать путешествие. Я в изнеможении кивала, и он тотчас же предлагал остаться и продолжать борьбу. Мне приходилось противопоставлять положение моего кузена своим собственным затруднениям. Я убивала мужчин и резала их. Я жаждала крови и тосковала по любви. Я еще ни разу не исповедовалась в своих грехах со дня гибели моей семьи. Я дошла до того, что, осеняя себя крестным знамением, испытывала не больше чувств, чем нищий – плюясь.

Священников здесь было полным-полно (только что Железноликий, проталкиваясь к лошади, отшвырнул одного из них), но все они придерживались таких же религиозных представлений, как и моя матушка, и находились под защитой кузена. Несмотря на их несомненную святость и веру в Господа, все они оставались еретиками. Они считали, что мир сотворен Первозданным дьяволом, а Иисус не может предстать во плоти, поскольку плоть – тоже творение Сатаны.

Всю свою жизнь я сталкивалась с дурными священниками. Констанс де Кулобр учила меня остерегаться их фокусов. А об остальных я думала то же самое, что и батюшка: священник может грешить сколько угодно при том условии, что он возвещает истину и исправно отправляет службу, ибо в этом случае Господь будет действовать через него.

А сейчас Нано нес меня по направлению к древней дороге Чародеев, как будто его тянуло туда волшебной силой. И как только наши скакуны помчались по ней, выбивая искры подковами, мне подумалось, что эта ересь – не так уж плоха, во всяком случае, в том виде, в каком ее исповедуют обыкновенные мужчины и женщины, особенно если взять матушку и ля Мамлон как примеры двух крайностей еретических убеждений.

Матушка полагала, что плоть достаточно свята, вся за исключением той части, которая, по ее определению, свисала ниже пояса у мужчин и мальчишек. Она знала, что Иисус – Сын Божий, поскольку этим предметом он не обладал. В доказательство матушка приводила тот факт, что хотя в мире известно не так уж много изображений Христа и еще меньше – самого Господа, на существующих и один, и другой всегда изображены с задрапированными бедрами и явно без этих сатанинских отростков.

Что же касается ля Мамлон, то ее вовсе не интересовала дьявольская плоть ее тела, за исключением того, что она жирна и красива.

Ту ее часть, что мужчины жаждали даже сильнее, чем волшебных двойняшек, по имени которых она позволяла себя называть, настолько явно скроил для нее сам Господь, что Мамли придумала ей специальное волшебное имя «о-го-го», такое же загадочное и трудное в написании, как и ее другое слово «подушинника»; которую она держала между этой частью и лошадью.

– Мамли ля Мамлон, – вдруг сказал Железноликий. – А кто-нибудь вообще видел эту мнимую молодую растрепу?

– Она отдыхает, – ответила я.

– У потаскухи вся работа – отдых. Это ее мужчины работают в поте лица.

– Она говорит, что вынашивает непорочно зачатого ребенка.

– Богохульство! – Он, как всегда, говорил столь уверенно, словно имел представление о подобных вещах. – Гнусное богохульство.

– Она не утверждает, что отец его – сам Господь Бог. Она говорит, что это – мой кузен, который, будучи дворянином, конечно, подходит гораздо больше.

– Сплошные ветры, – раздраженно произнес Железноликий. – У нее внутри полно ветров, хотя она и грешит на свою кобылу.

Железноликий подождал,