Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

и взбираются на тело при первых же признаках смерти, пусть даже это сон мертвецки пьяного, что мой батюшка мог бы подтвердить неоднократно. Блохи же – совсем иное дело. В таких количествах они водятся только у святых.

Ферблан остался загадкой до самого конца. Я прижимала к груди его многонаселенные мозги и раздумывала, что же убило его. Быть может, его поразила молния, отправили на тот свет грабители или разорвали на части озверевшие женщины, которых он познал такое великое множество? А ведь он мог просто-напросто перенестись в иной мир. Под этим я не подразумеваю ничего кощунственного, а просто то, что он возвратился в адские края, которые, как известно даже христианину, находятся под холмом.

О женщинах Ферблана я думала, надеюсь, без ревности, но зато со странным ощущением в нижних частях тела. Девушка-Рыба оказалась далеко не единственной женщиной, которая побывала с ним и снаружи его доспехов, и внутри них, укладываясь и раскрывая себя для бестелесных наслаждений. Во время нашего путешествия он находил и других, за которыми последовала бесконечная череда любопытствующих каркассонок – в основном жительниц Ле-Бура и Ле-Кастелляра, тоскующих по своим домам и ищущих крепкие корни. Мужчина же может утолить подобную жажду в женщине, не пробудив в ней при этом собственнических инстинктов. По крайней мере, если он в состоянии предложить ей эти вожделенные крепкие корни.

В заключение я подумала и о самой себе. Был ли Ферблан моим Фантомом? Мог ли он так преображаться? Он ли мой ночной визитер, нашептывавший мне пророчества и мурлыкавший о желании? Он умел обращаться со словами и проникать в мою голову, а уж в постель мою он приходил без всяких препятствий.

Мои мысли вернулись к прекрасному юноше, которого я видела купающимся в реке. Мог ли он оказаться волшебным творением воли Железноликого? Железноликого я тогда не видела, и может ли быть, что это его демоническая душа создала на несколько бесценных секунд редкой красоты плоть в призрачном свете луны? Действительно ли демоны имеют такую силу? И придется ли моему сну покинуть меня теперь, когда Железноликий поглощен тьмой?

Если, конечно, его и вправду забрали во тьму под холмом…

Я тщательно осмотрела землю, на которой лежали его доспехи. От Ферблана не осталось никаких следов, за исключением маленького кружка из угольков. Должно быть, это и есть пуп Ада, его вход, плотно сжатый, чтобы не дать человеческому любопытству проникнуть в него. Он напоминал остатки небольшого костра.

Предаваясь печали, я просидела там, кажется, целый век. Нет, целую вечность.

Может, я оплакивала и не Ферблана – кто станет горевать по испанскому голосу в железной пустоте? Может, мне наконец-то удалось по-настоящему оплакать матушку и толстого борца, которого я звала батюшкой.

Я также поплакала о моем кузене и потраченном впустую семени Транкавелей, а еще больше я скорбела о смертном грехе, называемом инцестом, который люди считают преступлением. Склонность к этому греху заставила моего родственника Транкавеля (он же – мой непризнанный отец) разделить ложе со своей сестрой, племянницей, дочерью (уж и не знаю о степени их родства), соблазнившись ее ослепительной красотой, несколькими толчками своих бедер обременить ее девичество мною и до скончания дней превратить ее в тетушку Уксус.

Глядя перед собой сквозь слезы и чувствуя, как кровь бьется в запястьях, я услышала более отдаленный стук. На маленьком барабане отбивали походный ритм. Удары звучали медленно и размеренно, словно управляли поступью целого войска. Не знаю, кто бил в барабан – воин или мальчик-полудурок, но грохот раздавался уже совсем неподалеку.

Это были звуки парада, и звуки гордые, особенно для нашего лагеря побежденных.

Слабенькое эхо сопровождало сей барабанный бой. И тут сквозь грохот пробился другой, гораздо более жуткий звук – музыка, которую я так хорошо знала, хотя и не слышала уже много дней.

Это был надрывный вой резной дудки Немого. Жиббю называл ее фальцетной, и осмелюсь заявить, что это совершенно верное название, ибо она звучала так, как женские рыдания. Мелодия этого гермафродита очень напоминала женские причитания. Она лилась из легких этого дегенеративного создания, душе которого не хватало голоса так же, как телу мужского естества.

Первым я узрела Немого, моего фокусника без имени, за ним – Жиббю, моего грубоватого бородача, щедро наделенного мужественностью, но идущего как верблюд, что несет на спине значительную часть себя самого.

А потом, к большому своему удивлению, я увидела, что в ногу с барабанщиком и в такт с обезумевшей дудкой Немого шагает сотня дюжих молодцов, а за ними еще сотня, разделенная на два отряда. Все они были в расцвете лет – ни один не старше двадцати пяти, а большинству не сравнялось и двадцати.

Такие мужчины не пошатнутся, нанеся удар, а за первым ударом последует второй. Именно для этого они несли копья и алебарды, палаши и двуручные мечи, исходя боевым пылом. Многие из них улыбались мне в знак приветствия, демонстрируя прекрасные белые зубы.

В авангарде со всей подобающей королю помпой и, следовательно, на должном удалении от возможной битвы на лошади ехало привидение.

Я говорю привидение, поскольку и вид его и наряд могли принадлежать лишь привидению. На нем красовались доспехи привидения. Правда, философ бы сказал, что эти доспехи не более чем видимость. Настоящие же я держала в руках.

Смех Железноликого всегда звучал замогильно. Лазарь, выйдя из своей усыпальницы, не мог бы смеяться мрачнее. Когда приведение остановилось, чтобы посмеяться, мне стало не по себе. Голос его из железного ящика скрежетал резче и неприятнее, чем клювы ворон, копающихся в его доспехах.

– Вы мертвы, – обвинила я его, толкнув башмаком переднюю часть доспехов.

– Я сменил наряд, – расхохотался он. – Моя душа пошла веснушками, и мне захотелось ощутить костями поздние летние туманы.

Ногой я двигала по земле его прежние доспехи. Стоило раздаться его голосу, как дар речи покинул меня. Так пусть вопросы задает теперь моя нога.

– О, моя Дева, у меня есть запасной гроб. Он разобран на части и уложен в коробах в моем багаже.

– На вашей лошади?

– На крестце у моего благородного скакуна.

Зад его кобылы выглядел таким же обвисшим, как всегда, но рассмеяться я не смогла.

– Так же как и доспехи, которые на вас?

– Я поручил одному молодому кузнецу сковать мне новые.

– А может, это был шорник? – фыркнула я.

– Да здесь в нашем лагере кузнецов хоть отбавляй.

– А может, вы – Химера из Арагона, – вопросила я, – которая разваливается на части, как серпент[37] или скелеты на кладбище для бедняков и бродяг?

– Возможно.