Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

– Чище чистых.

– Лучше девственниц, и орут не так пронзительно.

Казалось, они совсем не замечают исходящего от нас зловония темницы, отчасти потому, что уже и сами надышались им, а в основном из-за того, что их тела смердели ничуть не меньше, и считать их негодяями или святыми – это уже ваше дело.

Я ожидала, что ля Мамлон опрокинется, как обычно, на пол, отвлекая на себя внимание негодяев. Но нет, первого же из них она хлестнула перчаткой по губам и завопила:

– Оставьте меня в покое! Я – честная женщина.

– Тем лучше, – отвечал крестоносец, ласково скользнув рукой по ее одежде и пытаясь развязать, так сказать, подгузник. Как правило, ля Мамлон делала это сама, не дожидаясь приглашений. Но сейчас она визжала:

– Я беременна! Я беременна! – Как будто подобная ложь могла избавить ее от него. Затем она его укусила.

– Беременна? – взвыл воин. – С моей матерью это тоже случалось.

Он отвесил ей оплеуху.

– Как смеешь ты равнять себя с ней!

Вечерок обещал быть весьма оживленным.

В караулке завязалась не то борьба, не то свалка, не то скользкая игра, похожая на догонялки, – участие в ней приняли три десятка рук, телеса ля Мамлон и моя добродетель.

Я сказала «скользкая», потому что нас, побывавших в подвале, все еще покрывала гнусная мерзость и слизь, а склизких женщин очень трудно удержать в руках.

К несчастью, от беготни в нагретом помещении мы стали подсыхать, а стоило нам из комков жидкой грязи превратиться в добротные коричневые кирпичи, как эти малые обнаружили, что мы хорошо подходим к руке и они могут как следует вцепиться в нас. Крестоносцы немедленно начали так прижимать нас к себе, как меня до того прижимали всего лишь однажды, и мне совсем не хотелось, чтобы это повторилось.

Как я объясняла ранее, требуется значительное время, чтобы раздеть меня, не говоря уже о том, чтобы меня обнажить, а ля Мамлон (или Мамли, как зовется ее обнаженная суть) в состоянии одеться быстрее, чем любой мужчина, не имеющий сноровки в набивании колбас или чистке рыбы, сможет снова ее раздеть. Благодаря этому мы все еще не проиграли схватку и продолжали бы ее в том же духе, пока бы они не рассвирепели.

Нужно отдать им должное: не считая ударов кулаками и ногами, они не проявляли свирепости. Напротив, крестоносцы показывали нам монеты, и если бы ля Мамлон не находилась сейчас в таком добродетельном умонастроении, то в этой караулке она могла бы заработать больше, чем за весь прошлый месяц, который провела в трудах праведных.

Но как бы там ни было, Мамли гордо стояла на своем, что чуть было не кончилось для нас обеих весьма прискорбно.

– Вперед, голубка моя, – призвала она меня. – Теперь твой черед полетать, прекрати трепыхаться и покажи им перышки на хвосте!

Она обращалась ко мне, как шлюха к шлюхе.

Извиняясь, она объясняла мне позже, что ее быстро развивающаяся беременность просто помутила ей разум.

Держать нас обеих одновременно крестоносцы не могли, и, будучи людьми дисциплинированными, даже и не пытались сделать это.

То ли все они, то ли некоторые из них принялись раздеваться, являя собой довольно любопытное зрелище. Как я уже говорила, кольчуги из колец или звеньев на телах мужчин несколько выводят женщину из равновесия. Создается впечатление, что мужчина одет в рясу из цыганских серег или же завернулся в медную рыболовную сеть, наподобие тех, которые рыбаки расставляют на меч-рыбу, хотя их попытки сроду не увенчались успехом, ведь, чтобы поймать меч-рыбу, нужна хорошая наживка и лучше всего палец.

Большинство мужчин надевают кольчугу поверх платья, а сверху прикрывают еще одним. Вонючие мужланы вроде тех, которые сейчас вцепились в нас, носят ее непосредственно на теле; она уютно устраивается в зарослях волос и часто там навсегда и застревает. Я разговаривала с женщинами, которым доводилось дотрагиваться до обнаженных спин таких мужчин и даже впиваться в них ногтями, и они говорили, что эти воины нарастили новую кожу над кольчугами. Даже у тех из них, кто моется в теплое время года, по всему телу видны маленькие колечки, треугольники и ромбики, словно они золотушные.

Как раз один из таких вояк теперь обнимал меня, крепко, но нежно отстранив от себя на расстояние вытянутой руки, чтобы я могла оценить, какого мужчину сейчас получу. Он был совершенно обнаженным. Кольчуга разукрасила его, как жабу, и казалось, что он – это огромная вечная веснушка.

По доброте своей он не заметил моего отвращения. Более того, он мягко разговаривал сам с собой, как это делает большинство мужчин в общении с женщинами. Несмотря на то, что он был нормандцем, изобретательности у малого оказалось не меньше, чем у любого трубадура.

– Когда этот маленький птенчик, что живет у меня между ног, наберется достаточно смелости, чтобы сунуть свой клювик в твое гнездышко, то что мне ему сказать?

– Скажи, чтобы поостерегся куницы, – угрюмо посоветовала я.

Он ободряюще сжал мои плечи. Мужчины никогда не слушают, что им говорит женщина.

– Может, сказать ему, что он клюет зернышки из чресел ангела?

Прежде чем Констанс де Кулобр успела спуститься с небесных высей и надавать ему оплеух, а я – оспорить подобное кощунство, пальцы его соскользнули.

К этому моменту все мы опять изрядно вспотели, и сей неожиданный выход пота и страха освежил грязь на наших с ля Мамлон телах настолько, что мы опять стали скользкими, как угри, и в три раза увертливее.

Женщина не может бегать вечно, а особенно в маленьком помещении, полном здоровых мужчин. Нас спасло лишь то, что дверь с грохотом распахнулась и с порога прогремел голос:

– Разобрать оружие!

Затем прозвучала новая команда:

– Стража, оружие на грудь!

Это – военные команды, привычные для нормандцев и других воинов, говорящих на парижском наречии, но не известные ни мне, ни ля Мамлон, ибо мы видели только учения каркассонских ополченцев. Тот, кто командовал, приказал страже встать по стойке смирно, уставить копья вверх и слегка наклонить их вперед и вправо, прямо-таки в направлении Полярной звезды.

Затем обладатель властного голоса вошел внутрь, чтобы выяснить, как выполняются его приказы, и страшно разозлился, увидев, что они не выполняются вообще. Он относился к той категории людей, которых северная знать во множестве держит при себе. Не крестьяне и не дворяне, они известны как капитаны или профессиональные вояки. Такие люди знают не слишком много, но если уж что