Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

– Тогда отведите их к этому дурачку Транкавелю.

Если де Монфора и огорчило наглое поведение Мердена, то вида он не показал.

– Ведите их в чем они пришли и не обыскивайте. Пусть бывший виконт сам обнаружит все их сокровища.

Несколько мужчин быстрым шагом повели нас по плитам двора к башне, именуемой Пинта. Она стояла внутри замка и возвышалась над остальными. На ее этажах размещались смотровая площадка, караульное помещение, оружейная палата, тюрьма, выгребная яма и отхожие места. Под нею находились все круги Ада.

Пока мы скользили по грязным ступенькам, ведущим в темницу, до меня дошло то, что я давным-давно должна была понять. Цитадель теперь попала в безраздельное распоряжение лорда Симона. Герцог и прочие сиятельные особы вернулись в свои надушенные шатры. Их сорокадневный срок истек, и они вот-вот отправятся по домам со своими воинами. А между тем Каркассон оказался в руках у этого авантюриста, мой кузен находился в его власти, и теперь де Монфор намеревался обглодать его косточки.

В первую из дверей над нашими головами застучали кулаки, которым ответили удары кулаков с другой стороны. Кое-что уже не вызывало сомнений: чтобы проследить за исполнением условий пари, назначили наблюдателей. Любопытные тоже не упустят возможности поприсутствовать.

Если за нами будет наблюдать такое множество глаз, то как же остаться неузнанными? Ведь, пытаясь помочь моему кузену, мы не сможем не показать себя или хотя бы свои лица.

Башня, называемая Пинта, – прямоугольная. Это не характерно для Лангедока, но, так же как и мост в Сен-Тибери, ее построили чародеи древних времен, которые всегда предпочитали прямые линии.

Как и приличествует городу, подобному Каркассону, самые ужасные наказания осуществлялись в Пинте и в Тюремной башне. В них замуровывали исполинов, приговорив их к голодной смерти, а женщин, обвиняемых в колдовстве или еще каких-нибудь женских умениях, сбрасывали на кучи сухой штукатурки. Через некоторое время дожди или влага их тел заставляли штукатурку затвердевать. Несчастные кричали, что она сокрушает их кости и впитывается в плоть с такой мукой, какую не принесет наказание долгое и жестокое, как называют его в Англии, предлагая еретикам, переставшим заботиться о своем будущем.

Эти вещи общеизвестны. В Пинте это делалось в подвале исключительно на потеху гостям замка.

Я спускалась очень осторожно и ни на что не обращала внимания. Да, мне мешал капюшон и обувь оказалась неподходящей, но истина состояла в том, что темницу полнили воспоминания, рассказать о которых возьмется разве что поэт. Даже когда ты просто дышишь в этой дыре, стены вздыхают тебе в ответ.

По правде говоря, я и не дышала. Крестоносцы пообещали горожанам, выгоняя нас за ворота, что заточат моего кузена в выгребную яму, не причинив ему никакого вреда, и честно сдержали свое слово.

Наша охрана оставила нас. Мы разглядели светлый маленький кружок – в нем-то и лежал бывший виконт Транкавель.

Его снабдили свечой из наилучшего сала и достаточным количеством еды. Думаю, что с тех пор, как он начал свой endura, они предлагали ему лишь оленину и постную свинину. До этого времени он сидел на хлебе и бобах, но врожденная доброта его не покинула.

– Кузен, – прошептала я, – это ваша кузина Перроннель и шлюха, присланная утешить вас.

В ответ он только вздохнул.

Бедняга выглядел как пьяница, заснувший под коровьим хвостом или под куриным насестом, а если мы вскорости не уберемся отсюда, то и сами станем такими же, поскольку сверху на нас летело нечто невообразимое.

Мы могли помочь ему, лишь разорвав на куски наши нательные вещи, и тотчас же приступили к делу. Начали мы с нижней юбки Мамли. И я и она уже не думали больше о наших спутниках или о свидетелях, следящих за событиями. Нам предстояли интимные и бестактные действия, но все отводили глаза в сторону или в противном случае их глаза оставались совершенно безучастными. Вообще-то я говорила, что эти умники держались вдалеке – и не без оснований: яма была изукрашена на славу.

– Кузен, – прошептала я еще раз.

Здесь можно только шептать, потому что голос хорошо отражается от каменных стен.

– А, кузина, – пробормотал он, но не мне, а ля Мамлон, белье которой мы в этот момент рвали.

Этого никто не заметил. Мужчины могут посмотреть на диких козлов в охоте, но уж никак не на свиней в своем свинарнике. Если русалки разыгрались в отхожем месте, то кому интересны их игры?

Вода здесь имелась: ручеек вытекал из скалы и капал со стен. Пришлось нам воспользоваться этой дьявольской водой, чтобы смыть человеческую грязь.

Кузен пытался что-то сказать, но вместо слов изо рта у него текла кровь. Будь он чуть поживее, я бы сказала, что он умирает, но он был не из тех, кого оплакивают женщины.

Я очистила его веки и бороду и промыла водой его зубы. Потом я помогла ля Мамлон оттереть следы поноса с его нижних конечностей, пока благородство его вновь не предстало перед нами.

Ничто не прикрывало его естество, и этим он напоминал младенца, который еще только ползает. До сих пор не представляя, чем мужчины обертывают эти места под плащами и верхней одеждой, я понятия не имела, что ему предложить, зато накрутила на его икры и бедра подобие обмоток, разорвав для этого нижнюю юбку Мамли. То же самое я сделала бы для страдающей коликами лошади.

Все это время мы слышали, как наверху кашляют и хохочут крестоносцы, делая то, что я принимала за непристойное притворство до тех пор, пока рядом с нами не упала куча дерьма. Тут до меня дошло, что унылая темница моего кузена не просто помойная яма, куда бросают всякую дрянь, а яма, расположенная непосредственно под отхожими местами. Ее переполняли миазмы лихорадки всех минувших веков, великого кровавого поноса Каркассона, а теперь еще и эти мерзкие доказательства доброго здравия северян, которые в изобилии прыгали сверху и скользили вокруг нас, как крысы.

Болезнь порождает порой самые неожиданные импульсы. Позвольте мне сообщить, что, когда Мамли отмыла грязь с того места, где лежал мой кузен, и сняла нагар со свечи, я, завязывая узел на его колене, обнаружила, что мужественность его полностью вернулась к нему.

Пусть тело кузена распласталось на полу, точно это был старый умирающий великан из древней легенды, – рыцарство его гордо устремилось вверх.

Если когда-либо и существовало подтверждение истинности нашей ереси, то теперь я видела его перед собой. Мужчина представляет собой единство двух противоположностей. Он – плоть,