Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

Те, кто внутри – отнюдь не все воины, а большинство из них – на несколько ступеней ниже знатного человека. «Низкорожденные за редким исключением не знают, как это делать». К извечной матушкиной теме батюшка обычно добавлял: «Невежественные люди не могут найти для этого места». Жители Каркассона тоже не могли, усаживаясь повсюду. Так они поступали до того, как заболели. Заболев, бедняги по-прежнему усаживались везде, куда только могли добраться, и при этом – гораздо чаще. Крестоносцы не нуждались ни в каких осадных машинах. Им просто следовало дождаться, пока горожане вспомнят о необходимости освободить кишечник. А раз вспомнив, они уже не могли об этом позабыть. Их не следует винить в этой злосчастной невоздержанности. Тому, кто привык пользоваться задами примыкающего к кухне садика, трудно делать это с крепостной стены. Пусть они не могли выкопать яму в булыжной мостовой, облегчаясь на улице, несчастные чувствовали себя ближе к дому.

Попав, наконец, в замок, я поспешила поведать о случившемся, умолчав лишь о любви ко мне Раймона-Роже.

– Бедняга совершенно потерял рассудок, – все, что сказала ля Мамлон. – Очевидно, мое тело свело его с ума.

– Ему следовало привезти сюда нашу соль из Капестана, – с мудрым видом изрек Железноликий, – и держать свою жену при себе. У крестоносцев-то нет подобных проблем.

Здесь он был совершенно прав. Симон де Монфор забрал нашу соль, а прочие крестоносцы позаимствовали наших девственниц, и все вместе они пили нашу воду. Даже если не вспоминать о воде, то ничто так не укрепляет зад молодого мужчины, как соль вкупе с хорошенькой женщиной.

А уж если вы займетесь сразу с несколькими, то ваш задний проход станет уже, чем у комара.

Таким образом, им достались все наши девственницы и вся наша соль, в то время как мы, особенно наши женщины, не имели ни того, ни другого.

– Пойду помоюсь в вине и буду ждать его возвращения, – заявила ля Мамлон. – Ты идешь, Перроннель?

Я не видела в этом необходимости. Мое тело никогда не смердит, в отличие от души, если мысли мои нечисты. Вот почему молитва очищает лучше, чем любое мыло.

Когда мой кузен возвратился, я стояла на коленях в углу рядом с Железноликим, Жиббю и Немым. Мы поспешили назад, в большой зал. Осознание того, что он любит меня, заставило трепетать мою душу, несмотря на тяжесть нашего положения. Мысль же о его вожделении ко мне вызвала еще большее волнение, особенно в тех частях моего тела, о которых ведал лишь мой Фантом. Увидев Раймона-Роже, в одиночестве стоящего у очага, – да, именно в одиночестве, хотя он и был окружен оруженосцами и придворными, – я поняла, как мне повезло, что он слишком благороден, чтобы навязывать мне свое внимание. Я не могла защищать себя, как замужние женщины, ведь они носят пояса целомудрия. Их мужья запирают замки и швыряют ключи в крепостной ров. Для подобной защиты я нуждалась в супруге, а он – во рве.

Мой кузен подозвал к себе Роже де Кабаре и быстро переговорил с ним о чем-то. Потом он обратился ко всем нам:

– Я посетил лагерь крестоносцев и согласовал с ними условия сдачи. Позвольте мне рассказать вам, в чем они состоят, и о том, как я к ним пришел. После этого вы можете идти и оповестить о них добрых людей, населяющих наш город и его цитадель. Скажите им, что соглашение, которое мы заключили, поддержано графом Неверским и другими влиятельными лицами. Оно гарантируется Раймундом Тулузским и королем Педро Арагонским, и у нас нет другого выхода, как только доверять им.

В ответ не раздалось ни единого звука. Думаю, что у большинства присутствующих глотки пересохли уже настолько, что те не могли даже откашляться.

Условия крестоносцев оказались весьма жесткими. Кузену сохранялись жизнь и свобода. Он должен немедленно покинуть город, взяв с собой лишь двенадцать человек по собственному выбору. Взамен он лишается титула и Каркассона. Все население этого города, Ле-Бура и Ле-Кастелляра, а также прилегающих к ним земель, лишается гражданских прав. Уйти может только лишь его чертова дюжина.

Тем не менее криков возмущения не последовало. Правда, один или двое из нас – те, у кого еще оставалась слюна, – умудрились сплюнуть, и плевки даже долетели до пола. Мы хотели знать, что же крестоносцы готовят для оставшихся. Сожгут ли они нас, изнасилуют или просто отправят молоть зерно?

– В мою свиту, конечно, войдут Роже де Кабаре де Ластур и моя кузина Перроннель де Сен-Тибери.

Возможно, я покраснела, пока кузен говорил, и уж наверняка вспыхнула, когда он позволил себе взглянуть на меня после этих слов. Но мысли мои оставались с Горбуном Жиббю, с бедным маленьким Немым, с моим демоном Железноликим и шлюхой ля Мамлон. Они-то уж точно не попадут в компанию, которой гарантирован безопасный проезд.

– Но я не принял подобных условий, – объявил мой кузен. – И не приму. Народ мой, я люблю вас всех. Вы никогда не заслуживали меньшего.

Как же они возликовали, невзирая на пересохшие рты! До чего же мы все возрадовались! Значит, еще повоюем, новость, конечно, скверная, но уж лучше, чем ее альтернатива.

– Через неделю мы все умрем от жажды, – продолжал виконт. – Я имею в виду тех, кто еще не умер от лихорадки.

Он произнес суровые слова, и, будучи истинной правдой, они угнетали еще больше. Мы выслушали их в полном молчании.

– Учитывая это обстоятельство, я согласился сдать свой город при условии, что население сможет беспрепятственно покинуть его. Я сам стану выкупом за вас.

При этих словах поднялся жуткой вой, еще более громкий, ибо в зал вернулась ля Мамлон. Надо сказать, что вопли эти звучали слишком пронзительно для того, чтобы казаться всецело искренними.

– То, что я отдаю себя в руки крестоносцам, приносит свободу десяти тысячам человек, – продолжал мой кузен. – Впрочем, десяти ли тысячам? Нет, прибавьте к ним еще десять.

Он отвернулся, предоставив другим сообщить нам самое худшее. Эти жадные северяне не позволят жителям Ле-Бура и Ле-Кастелляра вернуться в свои дома. Мы должны построиться заново на том берегу реки. Если, конечно, нам хватит на это сил.

Больше мой кузен не произнес ни слова. Ни слова собравшимся здесь, ни слова мне лично. Приказ распахнуть ворота и разрешить крестоносцам войти в стены города отдал де Кабаре.

– Быстро, – приказал Железноликий. – Нам нужно где-нибудь спрятаться и удрать, как только представится случай. Они уже дважды назвали тебя ведьмой, Перроннель, а Мерден де Монфор считает,