Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

бедра. Он уже не произносил никаких слов, прошептав мне на ухо свои откровения, а впился губами в точку, которую я могла описать лишь как находящуюся на расстоянии ногтя от моего левого соска, и на таком же – вокруг него, а потом расстояние это уменьшилось на ноготь, когда губы его сомкнулись.

– Что мне делать, если я, к несчастью, увижу такой сон? – спросила я однажды у Констанс де Кулобр.

– Немедленно подчини его себе, – ответила та.

Однако мой сон, или же Сон давно подчинил себе меня – и лаской и таской от макушки до пяток, и, как всегда, шел к своей цели. Прежде всего этот божественный демон принялся сосать мою грудь – точно так же, как, говорят, это делают младенцы, как будто пытаясь высосать из меня сердце. Будучи вместе с тем взрослым мужчиной, он получил и мои легкие, что вкупе с тяжестью его тела и вкусом его волос у меня во рту напоминало мне о дожде, льющемся на июльский папоротник, или о паутинках, парящих в воздухе в тот час, когда летучие мыши выходят на охоту.

«Нужна», – прошептал он, не поминая на этот раз ни Франции, ни графа Тулузского, ни Транкавелей, ни Лангедока, ибо сейчас мы говорили о его нужде, как это всегда бывает с мужчинами.

Тем не менее я постаралась взять события под контроль. «О чем это ты? – спросила я своего гостя. – Скажи мне, что…» Это оказалось все равно что говорить с инкубом или пытаться перебить священника, которым он вполне мог оказаться. К этой минуте он уже задрал свою сорочку, если таковая у него вообще имелась, мою, а также сбросил свои обмотки.

Я ношу не одежды, которые можно застегивать или расстегивать, а, скорее, слои, подобно змеям или в некотором смысле гусеницам. Ублюдок Мерден вместе со своими людьми сумел распустить немало из них, но он не добрался до самой последней связующей нити, которая была прекрасно расположена, так прочна, будто бы в нее вплели шерсть со всей овцы, а не только с ее спины. Это я уже говорила вам, но сны не теряют времени даром, так что в раздевании меня Фантом оказался гораздо быстрее Мердена. Он обнажил меня в мгновение ока, вытряхнув из одежд все части моего тела и развернув мои крылышки, чтобы мы оба убедились, что они не порвались – в точности как мальчик поступает с бабочкой или архангел Гавриил с дымкой при восходе солнца.

То, что он проделал после, причинило мне некоторое неудобство в начале и принесло ощущение блаженства – в конце, а между ними измучило меня таким исступленным чередованием света и тьмы, наполненности и пустоты, вздохов и бездыханности, жизни и смерти, что я могу назвать это лишь Откровением, и именно с большой буквы, ибо даже мысль о нем заставляет меня стискивать зубы и стонать.

Как же случилось, что сон научил меня столь многому, если он только лишь сон? Вот тут-то мы и подходим к его сущности – как я уже наверняка подошла. Был ли он только сном, который сумел так беспредельно обнажить мою душу? Я уже знала, что он живет и во плоти. Я видела его купающимся. Так это во плоти припадал ко мне мой Фантом? Или же плоть моя – свой собственный фантом?

Замок, конечно, не мельница, и в этом его главный недостаток. В нем много места, но мало закутков, это – невообразимо огромное пространство, в нем совершенно нет замкнутых помещений. Уединиться здесь негде, включая уборную. Если хозяин замка укладывается с кухаркой, то пятьсот глаз видят это, а столько же рук – при необходимости – аплодируют. В то время как сильные мира сего сочетаются браком, звучат фанфары. Когда хозяйка замка стонет в родовых муках, ее крики заглушаются литаврами, чтобы они не помешали гостям, приехавшим с ночевкой, поглощать свой ночной напиток (так северяне называют подогретое вино с пряностями, которое хлещут в полночь), и не отвлекали гостей, не намеренных ночевать в замке, от противоядия, представляющего собой яд чистейшей воды, или же не потревожили даже самых паршивых из их собак. Стоит ей разрешиться от бремени, как весь город уже знает, какого пола младенец, – и это еще до того, как она успеет бросить взгляд на новорожденного поверх своего опускающегося живота. Если она умирает, а женщины умирают часто, даже не будучи окруженными таким оголтелым пьянством, то вся округа заливается слезами еще до того, как супруг оставит охоту, чтобы найти священника для причастия.

Мой кузен любил уединение, так что не многое из вышесказанного касалось его непосредственно. В частности, он терпеть не мог присутствия супруги рядом с собой, и даже когда над нами собрались тучи, оказался единственным человеком в Каркассоне, которого я ни разу не видела на стульчаке. Поэтому я сомневаюсь, что это он явился ко мне, несмотря на его речи о страстной тоске в тот первый вечер.

Для того чтобы укрыться от нескромных глаз во время сна или когда мы, женщины, купались, в нашем распоряжении находились занавески. К ночи все большие залы замка делили наподобие овечьих загонов, только не вязанками хвороста и не переносными перегородками, а кусками ткани, развешиваемыми на веревках. Сквозь них подглядывают лишь бесстыжие наглецы. Дети же, для которых это – любимое занятие, надежно изолировались вместе со своими няньками, так что все мы спали спокойно.

Я устроилась лучше, чем многие другие. Несмотря на низкое положение в семье моего кузена, я высоко стояла в его собственных глазах. В наше распоряжение он предоставил то, что мужчины называют будуаром, который, собственно, представлял собой не более чем нишу в стене, но стены в Каркассоне – огромной толщины, и поэтому крайние ниши в главной башне замка довольно глубоки. В такой нише вполне мог разместиться наш дом на мельнице, поэтому будуар представлял собой довольно большую и милую комнату. Там, конечно, размещался Железноликий, как мой единственный рыцарь, а также Жиббю, его слуга, и Немой, его вещь, только немного подальше от занавески. Девушка-Рыба спала столько, сколько двое мужчин позволяли ей, а Мамли в этом случае всегда оставалась ля Мамлон. В Лангедоке бытует пословица: «Пусти шлюху в замок, и она вскоре выставит оттуда всех остальных». Мамли, правда, была слишком великодушна для подобных строгостей, однако вне зависимости от того, стояла она, спала или красила ногти, она всегда оставалась той женщиной, которой необходимо место, чтобы раскинуть ноги. Дворец мог бы привлечь ее ненадолго, при этом места для королевы осталось