Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

Я знала, что железный парень может без труда зашвырнуть свой голос гораздо дальше, чем камни, которые мужики бросают на ярмарке, но то, что он сделал это сейчас, находясь на пороге смерти и постепенно погружаясь в глубь земли, свидетельствовало о его замечательном мужестве и присутствии духа.

Я опять потянула за стрелу, полагая, что это – наилучший способ сделать смерть его быстрой и легкой.

Железноликий издал вопль, но вопил он совсем не так, как вопил умирающий. Он орал как тот, кто чувствовал себя вполне терпимо или даже лучше, чем терпимо, покуда я не дала ему причину пожаловаться.

Он все еще выл где-то под землей, но теперь мне удалось определить направление звука и расстояние от его источника. Звук шел из грязи прямо под его грудной клеткой, что, естественно, находилось ближе, чем глубины преисподней.

– Ты царапаешь мой затылок, – стонал он, – будь поосторожней, а то пустишь мне кровь!

– Погнувшаяся стрела причиняет ему боль, – объяснил Жиббю, также являя собой образец мужества и присутствия духа, что особенно почетно для человека, напоминающего подушечку для булавок, пусть даже погнувшихся стрел в нем и не оказалось.

– Ольха, она всегда такая. Если посадить ее, то ветки вырастут прямее, чем тростинки, но для стрел они не подходят, потому что в них нет сердцевины, как я и говорил уже много раз.

Для Жиббю это была слишком длинная речь, но к умирающему следует относиться с почтением, так что мы – Немой и я – торжественно выслушали ее до конца.

Ферблан же и слушать ее не стал.

– У вас тоже не будет сердцевины, – сказал он, – если вы не вытащите эту стрелу из моего забрала, чтобы я снова мог засунуть голову в шлем.

Немой отодвинул меня в сторону и вытянул стрелу наружу. Ее наконечник зацепился за решетку и обломился, заставив Железноликого вскрикнуть, ибо, провалившись внутрь, он упал прямо ему на макушку. Тем не менее в шлеме показался глаз Железноликого, а за ним последовали нос и рот. Теперь он говорил как преступник через решетку, а не как труп из могилы.

– Нет смысла прикреплять к плечам шлем, если я не могу двигать головой вверх и вниз внутри него. Я ведь так и сделал, увидев, как вы припадаете к шеям своих лошадей.

– Трус, – сказала я.

Совсем недавно я жалела его: бедняга не может пригнуться, спасаясь от дождя стрел, как будто демона следует вообще из-за чего-нибудь жалеть. А он прятался внутри себя самого, засунув голову в собственное тело, подобно тому, как змея прячет язык среди своих колец.

– Трус, – повторила я и перенесла свое внимание на стрелы, торчащие из спины Жиббю.

Несмотря на все полученные им мучительные раны, Жиббю, полупригнувшись, направлялся к своей лошади.

– Оставь их в покое, – огрызнулся он. – Попозже я выдерну их сам. – Казалось, что он подыскивает хоть какое-нибудь объяснение. – Конечно, этот нарост, что я таскаю на себе, очень меня мучает. Сам же он не чувствует боли – ни от стрелы, ни от клинка, ибо подобен камню и как таковой лишен чувств.

Нащупав стремя, он попробовал подтянуться.

– Так что отрезать его целиком – проще простого.

– Так почему бы нам не сделать этого? – спросила я. – Все проще, чем вытаскивать стрелы.

– Трудность в том, что я не знаю, где кончается ножка, на которой он сидит, а где начинаются мои лопатки, – добавил он устало. – Кроме того, не избежать кровотечения.

Жиббю прислонился к лошади; вес впившихся в него наконечников был настолько велик, что не давал ему забраться в седло. Сами стрелы, во множестве торчащие из-за его спины, видимо, тоже весили немало.

– Кроме того, врачи и астрологи не уверены насчет того, что же содержится у меня в горбу. Быть может, сердце и позвонки, а быть может, он полон моими снами. Ведь вы же не заставите меня лишиться их, леди Перроннель.

Железноликий поднялся на ноги, а потом помог мне и Немому подсадить Жиббю на лошадь.

Горбун, в особенности в призрачном лунном свете, выглядел очень странным привидением. Когда его конь двинулся вперед, Жиббю стал похож на куст, который учится верховой езде.

От Пенотье дорога оказалась не столь размытой, но взамен над нами разверзлись хляби небесные. Еще совсем недавно лучники обстреливали нас при совершенно безоблачном небе. Сейчас же задул резкий, порывистый ветер, который приносит влагу с планет небесных, и еще через пол-лиги ночь стала черной как вороново крыло, и мы оказались под проливным дождем.

Ни Жиббю, ни Немой не жаловались, – это и вообще не в их привычках. Не жаловалась и я. Мой плащ был достаточно плотным.

Железноликий говорил за всех нас.

– В моих доспехах полно воды, – сетовал он, – у меня в суставах уже ржавчина, а в шлеме, наверно, лягушки скоро заведутся. Давайте, ради Бога, найдем какое-нибудь пристанище.

– Да. Почему бы и не найти, – согласилась я.

Нам вполне подошел бы улей вестготов или даже дерево с густой листвой, но «ради Бога!» – это могущественная молитва, и вскоре мы вышли к укрепленному городу под названием Пезан.

Как и Пенотье, он стоял на холме и был построен по кругу, причем задние стены его крайних домов в целях защиты от возможных нападений сделали толще и укрепили. Как и Пенотье, он даже не намекнул нам на гостеприимство и показал не больше огней, чем сова, сидящая к тебе спиной.

Я размышляла: уж не прошли ли этой дорогой крестоносцы или даже сам Мерден де Монфор? Однако ни запаха горелой плоти, ни запаха горелого дерева не ощущалось.

Но как бы там ни было, оставалась надежда, что мое имя обеспечит нам теплый прием. Дорога привела нас к воротам, в которые мы и постучали.

Ворота не открывались, а с неба лило как из ведра. Дождь, который раньше шел довольно равномерно, теперь обрушивался на нас потоками, заливая уши наших лошадей, к их великому неудовольствию.

Я услышала, что у меня над головой гремит черепица. Несмотря на непогоду, воины городского ополчения патрулировали крыши. Смелые ребята – наши, особенные люди, лучшие в Лангедоке, готовые, как и мы, сопротивляться насилию.

– Добрые граждане Пезана, – закричала я, – молю, откройте мне ворота. Я – Перроннель де Сен-Тибери.

– Это женщина, – раздался мужской голос.

– Тогда она – ведьма, – ответил ему голос женский. – Или ведьма, или нечто из реки – с чешуей на спине, а иначе бы она утонула.

– Я – из семьи Транкавелей, – объяснила я, в то время как зубы Немого производили